— Но здесь невысокая стена, и это упрощает дело.

— Упрощает или нет, на меня не полагайся. Не жди от меня участия ни в самом побеге, ни в подготовке его, ни даже в разговорах о нем.

Он оставил меня, совершенно ошеломленного, со словами: «Француз, ты просто ненормальный. Думать о таких вещах здесь!?»

Каждое утро и полдень я наблюдаю за колумбийскими заключенными, которые сидят здесь за крупные преступления. У всех у них физиономии убийц, но чувствуется, что они сдались. Их парализует страх перед карцером. Четыре или пять дней назад из карцера вышел очень опасный преступник, Эль-Кайман. После трех или четырех совместных прогулок я спрашиваю его:

— Кайман, хочешь бежать со мной?

Он смотрит на меня, будто перед ним стоит сатана собственной персоной.

— Чтобы вернуться, если нас поймают, в место, из которого мы вышли? Нет, спасибо. Я лучше убью свою мать, но не вернусь туда.

Это была последняя попытка. Больше ни с кем не буду говорить о побеге.

После обеда приходит начальник тюрьмы. Он подходит ко мне, останавливается и спрашивает:

— Что слышно?

— Все в порядке, но я хотел бы получить свои золотые монеты.

— Для чего?

— Чтобы заплатить адвокату.

— Пойдем со мной. Ты сможешь понять мой испанский и отвечать мне, если я буду говорить медленно?

— Да.

— Хорошо. Так говоришь, ты хочешь продать свои двадцать шесть монет?

— Нет, тридцать шесть.

— Да-да, верно! И этими деньгами расплатиться с адвокатом? Но ведь только нам с тобой известно о монетах.

— Нет, о них знает сержант и пятеро мужчин, что задержали меня, а также твой заместитель, который тебе их передал. Консул тоже знает о них.

— А! А! Хорошо. Тем лучше — будем действовать в открытую. Знаешь, я оказал тебе большую услугу: молчал и не потребовал из стран, где ты побывал, отчета о том, не пропали ли там монеты.

— Но ты обязан был это сделать.

— Для твоей же пользы лучше не делать этого.

— Тогда спасибо, командир.

— Хочешь, я продам их?

— За сколько?

— За триста пезо. За услугу дашь мне по сто пезо с каждой монеты. Идет?

— Нет. Верни мне монеты, и я дам тебе за каждую не сто, а двести пезо. Ты заслужил.

— Француз, ты слишком умен. Я бедный колумбийский офицер, слишком доверчивый и простой, а ты слишком хитер.

— Хорошо, а что еще ты можешь мне предложить?

— Завтра я приведу покупателя сюда, в мой кабинет. Он купит монеты, а вырученную сумму поделим пополам. Это — или ничего. Иначе я пошлю тебя в Барранкилью, а монеты оставлю для расследования.

— Нет, вот мое последнее предложение. Человек придет сюда, осмотрит монеты, и все, что он предложит больше 350 пезо, будет твоим.

— Хорошо. Но куда ты денешь такую сумму денег?

— Получу деньги и приглашу консула. Он возьмет их и заплатит адвокату.

— Нет, я не хочу свидетелей.

— Ты ничем не рискуешь. Я подпишу, что получил от тебя все тридцать шесть монет. Соглашайся, и если ты меня не обманешь, сделаю тебе еще одно предложение.

— Какое?

— Положись на меня. Оно не хуже первого, и там мы поделимся пополам.

— О чем ты? Расскажи.

— Завтра, когда мои деньги будут у посла, я расскажу тебе, в чем заключается мое второе предложение.

Беседа была очень длинной — когда я вышел во двор, мои друзья уже успели вернуться в камеру.

— Что случилось?

Я рассказываю им о нашей беседе.

— Да, ты его быстро обкрутил. Думаешь, номер пройдет?

— Думаю, да.

Итак, первая сделка совершена. Что касается второй, то я думаю, он с радостью отправится за жемчужинами, и я отдам ему все, если он позволит украсть в порту лодку. Посмотрим, устоит ли он перед искушением. Чем я рискую? После двух сделок он не сможет меня наказать. Посмотрим. Не стоит делить шкуру неубитого медведя.

В 9 часов утра за мной приходят и отводят к командиру. Полицейский остается за дверью, а я оказываюсь лицом к лицу с человеком лет шестидесяти, одетым в светло-серый костюм с серым галстуком. На столе лежит большая фетровая шляпа. В галстук вдета булавка с огромной серо-голубой жемчужиной на конце.

— Доброе утро, мосье.

— Вы говорите по-французски?

— Да, мосье, я из Ливана. Я интересуюсь вашими золотыми монетами по сто пезо. Хотите пятьсот пезо за каждую?

— Нет, я хочу шестьсот пятьдесят.