А прокаженные на Голубином острове! Несчастные заключенные, которых коснулась эта ужасная болезнь, нашли в себе достаточно великодушия, чтобы помочь нам!

А бельгийский консул с его добросердечностью, а Жозеф Деге, который подвергал риску собственное благополучие ради меня! Побег провалился, но он кончился моей победой, потому что я узнал этих замечательных людей. Нет, я не жалею о своем побеге.

Вот и Марони с ее мутной водой. Мы на палубе «Маны». Тропическое солнце уже принялось жечь землю. Я вижу устье реки: мы медленно приближаемся к месту, которое я на такой скорости покинул. Мои друзья не разговаривают. Надзиратели рады окончанию утомительного путешествия. Море все время буйствовало, и теперь многим из них полегчало.

За нашим приближением к берегу следят массы людей. Они с любопытством взирают на тех, кто отважился отправиться в столь далекое путешествие. Мы прибыли в воскресенье, и это послужит им дополнительным развлечением в день отдыха — здесь у них очень мало развлечений. Я слышу, как люди говорят:

— Раненый — это Бабочка. Вон тот — Кложе, а это Матурет.

В лагере выстраивают группами шестьсот человек перед казармой. Возле каждой группы стоят надзиратели. Я вижу Франсуа Сьерро. Облокотившись о подоконник, он смотрит на меня и плачет. Мы останавливаемся посреди лагеря. Офицер берет в руку мегафон:

— Ссыльные, вы можете убедиться в бесполезности побегов. Все страны задерживают вас и выдают Франции. Никому вы не нужны. Лучше вести себя хорошо здесь. Что ожидает эту пятерку? Суровое наказание: им придется сидеть на Сен-Жозефе, и весь остаток своего заключения они проведут под арестом на островах Благословения. Вот чего они добились своим побегом. Надеюсь, вы поняли. Надзиратели, отведите этих людей в дисциплинарный отсек.

Через несколько минут мы оказываемся в специальной камере дисциплинарного отсека. Сразу по прибытии я требую медицинской помощи: мои ноги снова опухли. Кложе говорит, что гипс причиняет ему боль в колене. Только бы перевели нас в больницу! Приходит Франсуа Сьерро со своим надзирателем.

— Вот санитар, — говорит надзиратель.

— Что слышно, Пэпи?

— Я болен, хочу пойти в больницу.

— Попытаюсь послать тебя туда, но после всего, что ты сделал, это почти невозможно.

Он массирует мою ногу, натирает ее мазью, проверяет состояние гипса Кложе и уходит. Нам не удалось поговорить из-за надзирателей, но его глаза выражали так много тепла, что я расчувствовался.

— Нет, ничего нельзя сделать, — сказал он мне назавтра, массируя ногу. — Хочешь перейти в общую камеру? Твою ногу связывают цепью на ночь?

— Да.

— Тогда тебе лучше перейти в общую камеру. Там тебя тоже прикуют цепью, но ты, по крайней мере, не будешь одинок. Быть в изоляции — страшное дело для тебя.

— Договорились.

Да, изоляция теперь для меня еще страшнее прежнего. Хуже всего то, что я не могу ходить.

Я снова на тропе разложения. Мне удалось на время от нее избавиться, и я порхал над морем навстречу счастью, навстречу радости быть человеком и навстречу мести. Я не должен забывать, что мне должна эта троица: Полин, «курицы» и обвинитель.

Теперь у меня одна цель: вылечить ногу. Я должен снова приобрести способность быстро ходить. Судить нас будут только через три месяца, а за три месяца может столько произойти… Один месяц пройдет, пока я начну ходить, месяц — на подготовку, а потом — спокойной ночи, господа! Курс — на Британский Гондурас. На этот раз меня не поймают.

Вчера, через три дня после нашего возвращения, меня перенесли в общую камеру. Здесь, в ожидании суда, сидят сорок человек. Одних обвиняют в воровстве, других в ограблении, третьих в убийстве. С 6 часов вечера до 6 часов утра нога каждого приковывается к общей железной балке длиной метров пятнадцать. В 6 утра с нас снимают железные цепи, и мы можем сидеть, гулять, играть в шашки. Приходят маленькими группками заключенные навестить меня и просят, чтобы я рассказал о своем побеге. Рассказ о том, что я по собственной воле оставил свое племя гуахирос, Лали и Зорайму, вызвал всеобщее возмущение.

— Что ты отправился искать, дружище? — спросил меня парижанин, который внимательно слушал меня. — Лифты? Кинотеатры? Электричество и высокое напряжение, которое питает электрический стул? А может быть, тебе хотелось искупаться в бассейне на Пляс Пигаль?

— Как же так, дружище? — продолжил вместо него араб. — У тебя две красотки, одна лучше другой, ты живешь голым на лоне природы среди симпатичных нудистов, жрешь, пьешь, охотишься; у тебя море, солнце, горячий песок и даже бесплатные жемчужины, и ты все это бросаешь, чтобы пойти, и куда, скажи мне? Для чего? Чтобы перебегать улицы, боясь быть раздавленным, платить за квартиру, портному, оплачивать счета за электричество, телефон, машину. Я тебя не понимаю, парень! Ты был в раю и по собственному желанию вернулся в ад. Я не в состоянии понять тебя. Но, как бы там ни было, добро пожаловать, и так как ты, наверно, собираешься начать все сначала, то полагайся на нашу помощь. Верно, друзья? Согласны?

Парни согласны, и я им всем благодарен. Я вернулся три недели назад. Они не прошли, а пролетели. Начинаю понемногу ходить по коридору, опираясь о трость. На прошлой неделе видел в больнице троих тюремщиков, на которых мы напали во время побега. Они очень рады нашему возвращению и надеются, что в один прекрасный день мы попадем в их руки. После нашего побега они были сурово наказаны: отменили их шестимесячные отпуска, которые они намеревались провести в Европе и лишили надбавки к зарплате в течение целого года. Излишне говорить, что наша встреча была не из дружеских.