Так вот, как выяснилось, этот самый боевой холоп прижился, огляделся, да и подкатил под бочок к одной вдовушке, на которую в этой деревеньке один из местных бобылей свои виды имел. Да как быстро успел-то, еще и месяца не прошло, а уж все сладилось. Ну а тут оскорбился местный бобыль и решил конкурента проучить… даже не ведая, на что тот способен. И вот теперь сам незадачливый жених и еще трое его сподвижников отлеживались по домам, а их кипящие праведным гневом сродственники собирались бить возмутителя спокойствия смертным боем.

— И много вас таких? — спросил я, когда мне доложили всю эту историю.

— Да где ж мне знать-то? — пробасил мужик. — Еще двоих знаю, их вроде как в Пяткине поселили. А более… — Он пожал плечами.

Я кивнул. У меня в голове кое-что забрезжило. Так-так, я хотел собственный Преображенский полк, так вот он — бери, пользуйся.

После той встречи прошерстив деревни и выселки, мы накопали еще двенадцать боевых холопов. Через год, к началу этой зимы, их стало уже почти восемьсот человек, а сейчас численность моего полка перевалила за тысячу двести сабель. И потому если первые караваны с беженцами к Строгановым сопровождали выделенные моим батюшкой конные стрельцы, то теперь все тяготы по конвоированию полностью взял на себя мой личный холопский полк. Да и по патрулированию окраин вотчины и близлежащих уездов. Человек же должен зарабатывать свой хлеб… Одно время были проблемы с оружием и конями, но теперь почти все они были решены либо находились в стадии разрешения. Так, например, весной, когда уже пойдет трава, из царевых конюшен должны были пригнать еще три сотни строевых коней.

А три недели назад, как раз сразу после Сретения, ко мне примчался гонец, стольник, с известием, что батюшка-государь Борис Федорович возжелал лично осмотреть, что тут его сынок наворотил…

Отец пробыл у меня неделю, объехал вотчину, походил по корпусам царской школы, посидел на занятиях, опасливо перекрестившись, постоял под горячим душем, что я устроил у себя возле спальни, помылся новым мылом, которое, правда, никак не удавалось довести до уровня туалетного. Получалось только хозяйственное. Ну не было пока у меня ни единого химика. Хотя специалистов по ядам мне среди итальянцев отыскали аж четыре человека. Но те пока в страшную Московию-Тартарию ехать наотрез отказались, потому как все были настоящими, стопроцентными католиками, то есть латинянами… После душа батюшка сообщил, что оно, конечно, забавно, но баня — она лучше. А вот тушенку одобрил. И уже в конце, хитро прищурившись, спросил, чего я думаю делать с беглыми, когда все устаканится и их хозяева вздумают согласно закону об «урочных летах» требовать их себе обратно. Свой план я изложил ему на ухо. Батюшка рассмеялся и с тем и отбыл восвояси.

А неделю назад гонец привез мне письмо: отец приказал мне срочно прибыть в Москву, дабы обсудить все не только с ним, но и с его братом Семеном Годуновым, который, отвечая за политический сыск, обладал наиболее разветвленной сетью агентов в стране. Ну и полномочиями вести дознание. Мне все равно нужно было побывать в Москве, лично пообщаться с Митрофаном и дедом Влекушей, оставшимися там, дабы, так сказать, продолжать держать руку на пульсе. Было и еще одно дело. А именно — быстрая и надежная связь. От Белкино до Москвы было около ста верст, одвуконь это расстояние можно было преодолеть дня за полтора. Но одвуконь так близко никто не ездил. А обычным макаром, верхами, выходило не менее трех дней. Поэтому, поразмыслив, я решил, что единственным вариантом срочной и быстрой связи, которую к тому же по идее можно организовать с очень небольшими затратами, будет связь голубиная. Тем более что начальная база была в наличии. Голубей держали многие, но не для связи, а так — на мясо и для души. Так что я еще в первый год вывез в Белкино из Москвы и набрал по округе сотни полторы голубей, организовав на месте голубятню и начав проводить опыты со связью. Сначала блин вышел полным комом. Голуби разлетались по своим старым дворам и стрехам, улетали в лес, их ловил и съедал оголодавший народ. Но когда в моей голубятне начали появляться птенцы, выведенные здесь же, дело мало-помалу пошло. И я параллельно отвез деду Влекуше и Митрофану полтора десятка голубей, с которыми они должны были отправлять мне краткие еженедельные отчеты, писанные тонким, с иглу, стальным перышком мелкими буквицами на вощеной бумаге. Больше для отработки данного вида связи, чем потому, что эти отчеты мне действительно были необходимы…

— Подъезжаем, царевич-государь, — прервал мои воспоминания Мишка.

Я встряхнулся. Ну да, вон за тем косогором уже и «карантин».

— А ну-ка! — выкрикнул я, пуская коня в галоп.

В конце концов, в этом теле я был еще очень молод, мне было всего-то четырнадцать лет. И мне иногда требовалось поорать, посвистеть, влезть куда-нибудь повыше или вот так промчаться на всем скаку.

Мы взлетели вверх по косогору и, резко натянув поводья, притормозили у колодца, рядом с которым торчала какая-то беженка в истрепанной одежде и с нелепым красным платком на плечах.

— Эй, красавица, — весело заорал я (не нищенкой же мне было назвать ее, в самом деле), — дай воды напиться!

Причем заорал не столько потому, что мне действительно так уж хотелось пить, а просто… ну поорать захотелось. А потом опустил глаза на ее лицо и… ошалел. У колодца стояла и смотрела на меня широко распахнутыми глазами… Линда Евангелиста!

Я лежал на кровати и смотрел в потолок. За окном занималась заря. Скоро должно совсем рассвести. Рядышком, свернувшись калачиком, мирно сопела Настена. Нет, никакой Евангелистой она, конечно, не была, но похожа просто один в один. А Линда Евангелиста была моей первой юношеской мечтой… Это когда меня сюда вынесло, то есть в конце, так сказать, нулевых, сия дама была уже почти пенсионеркой (хотя по-прежнему выглядела на все сто) и уже нигде почти не светилась, а вот когда я учился в своем первом институте и жил в грязной, раздолбанной общаге, плакат с ее изображением в полный рост, причем даже не в неглиже или там в купальнике, а в платье, только с вызывающе поддернутым рукой подолом, украшал с внутренней стороны дверь нашей комнаты. Ох, и перло меня от него. Да и не одного меня, похоже. Поскольку у всей нашей комнаты были сильные подозрения, что один из ее насельников, Саша Перебийнос, по прозвищу Голавль, оставшись один в комнате, запирал дверь, ставил напротив стул, снимал трусы и… ну сами понимаете, чем может заниматься молодой растущий организм со снятыми трусами перед плакатом дико сексуальной телки. Тем более что с женским полом у Голавля чаще случался облом, чем успех. Ну пахло от него… совсем как в том анекдоте, помните: «В елках срал?»

Поэтому когда я увидел ее в первый раз, меня так проняло, ну просто до печенок. Я молча смотрел на лицо девушки, не слыша ни приветственных криков, ни вопроса Мишки Скопина-Шуйского и не ощущая, как сильно натянул поводья, из-за чего мой Сполох протестующе фыркает и пятится. И лишь когда за мое стремя ухватился Филька Почечуйкин, один из помощников Акинфея Данилыча и главный на этом «карантине», я вздрогнул и выскочил из своего оцепенения.

— А-а… что?

— Все в порядке, царевич-государь, — снова повторил Почечуйкин, тут же бросив на девку, стоящую у колодца, проницательный взгляд.

Акинфей Данилыч не испытывал ни малейшего сомнения в своей способности держать в кулаке любых, даже самых умных, волевых и проницательных людей, так что все его помощники отличались изрядным умом и волей. И это очень сильно помогало делу.

— Повелишь чего? — спросил он.

Но наваждение с меня уже спало.

— В порядке, говоришь… Нет, ничего велеть не буду. — Я развернул коня и легкой рысью двинулся в сторону изб карантина. — Сколько народу за последнюю неделю принял?

— Сто двадцать шесть душ, — мгновенно отозвался Почечуйкин, легким бегом поспевая за мной. — Сорок два — неделю назад, а остатние вчерась и седни подошли. Мастеров добрых средь них — шашнадцать душ.