Он с самого раннего щенячьего детства был до невозможности добрым. Его тискали все дети во дворе питерской новостройки на Гражданском проспекте. Дрессура, имеющая целью сделать Байкала правильной служебной собакой, привела к тому, что простейшая команда «Голос!» вызывала у него непроизвольное мочеиспускание. Возможно, в своей собачьей душе Байкал был поэтом или философом — он мог подолгу сидеть на балконе, разглядывая закаты и рассветы, романтически повизгивая себе под нос. Любил смотреть передачу «Спокойной ночи, малыши!» и слушать ранних Битлов, нюхать ромашки и ландыши, даже пресловутой «мА» постоянно улыбаясь во всю пасть. Он начинал скулить и плакать, если на него повышали голос, и спал на коврике в обнимку с плюшевым медведем. Он любил и был любим, не расставаясь с людьми ни на минуту. Пока… Пока Байкала не посадили в специальную клетку и не погрузили в багажный отсек самолёта в аэропорту Пулково, Санкт-Петербург. Хлебнув все ужасы этапных пересадок, вдали от семьи, в следующий раз он увидел так любимый им солнечный свет в аэропорту Логан города Бостона через сутки. Один бог знает, чего натерпелся бедный пёс, ведь у животных совсем иное, нечеловеческое восприятие. Для них текущий миг — это всё мироздание, весь спектр существования. Я не могу передать то, что ощущал тогда Байкал, но, гладя его сейчас, могла это почувствовать.

И надо же было такому случиться, что изнемогающее от первобытного ужаса животное извлекли на свет божий грузчики-афроамериканцы. Почему-то именно в них для несчастной псины сосредоточилось всё зло Вселенной. Возможно, он был слегка пессимистичен. Будь я на его месте, наверняка восприняла бы этих, пусть странного цвета и необычного запаха, созданий, как ангелов-освободителей. Но что случилось — то случилось. В его голове замкнуло какой-то нейронный контакт, и Байкал в первый раз возненавидел. Возненавидел яростно и навсегда всех людей, чья кожа темнее кофе с молоком.

Закончив рассказ, Марк замолчал, и на секунду в нём мелькнуло что-то человеческое. Что-то не из области денег, страховок, велфера и прочего. Гнусно воспользовавшись паузой, я взяла инициативу в свои руки и вернулась к непосредственной цели моего визита.

На все мои вопросы, знакома ли ему специальная лексика, известна ли ситуация с ВИЧ/СПИДом в Бостоне, штате Массачусетс, вообще в стране и прочие, Марк обиженно вопил: «Я таки всё же доктор!» В памяти крутилось выцарапанное на парте первой аудитории одесского медицинского института году эдак в 1986: «Курица — не птица, стоматолог — не врач!» Все попытки выяснить уровень знаний Марка в инфектологии, связанные с необходимостью коррекции поведения и правильного перевода, сводились к нулю. Он обидчиво отвечал мне, что на всех этих «вайромегалоцитрусах» и «гомококках» собаку съел. Принимает роды на дому каждый день у самых обеспеченных бостончанок, которые, видите ли, отказываются рожать в Бригем энд Вимен-госпитале из-за полнейшей антисанитарии и некомпетентности акушеров данного родовспомогательного учреждения. Лично обучал делать спинномозговую анестезию нынешнего министра здравоохранения США. Оказывал медицинскую помощь узникам Дахау, тайно проникнув в лагерь. Прямо в лицо высказал Йозефу Менгеле на его родном языке всё, что о нём думает. После чего собственноручно крестил польского младенца, ставшего впоследствии Папой. А также редактировал клятву Гиппократа. Причём по просьбе автора. Я очень устала.

За окном кухни было темно. Все мои попытки перейти на язык амэрикан-лэнд терпели фиаско. Во-первых, угрюмая «мА», всю «деловую» встречу непонятно зачем просидевшая за столом, начинала возмущаться, что она, дескать, не понимает, о чём идет речь. Во-вторых, сам завтрашний «переводчик» через пару слов соскакивал на смесь русского и одесско-винницко-бердичевского. Единственное, что он повторял к месту и не к месту с первого момента встречи, был оборот «It means…».

«Итминз… итминз… итминз…» — гулко стучало у меня в ушах спустя час. Мысленно плюнув, я, как любой порядочный русский дурак, подумала, что гори оно всё огнём — утро вечера, как известно, мудренее. И сказала Марку, что мне пора. Он был очень любезен. Проводил меня до калитки, ткнул ручонкой в тёмное пространство, указывая, куда я должна идти, чтобы добраться до электрички — какие-то смешные пару тысяч метров, — и даже сообщил, что последний поезд до Бостона уходит буквально через пятнадцать минут, что, оказывается, невероятно удобно для меня, ибо через какой-то совсем уж смешной час я буду прямо на вокзале, а там на метро рукой подать до Бруклайна. В крайнем случае — такси поймаю. Здесь с такси проблемы. Никто сюда не едет.

И я пошла.

Метров через триста пейзаж стал совсем зловещим. Темно, дорога грязная. Я с ужасом поняла, что не знаю, куда идти. Приблизившись к группе товарищей, выделяющихся из темноты только зубами и белками глаз, я даже гипотетически ничего дурного не предполагала. Ибо за предыдущие три недели в Америке сталкивалась только с дружелюбием, дружелюбием и ещё раз дружелюбием! Каково же было моё удивление, когда эти… э-э-э… Ну, вы поняли. Эти малопривлекательные и дурно пахнущие афроамериканцы разразились зловещим хохотом и начали демонстрировать мне знание языка непристойных жестов. Агрессия нарастала лавинообразно.

«Беги, Лола, беги!»

Я понеслась неведомо куда, не задумываясь о направлении. Психические реакции слились с моторными. Я была Байкалом в багажном отделении «Боинга», в полной темноте, двигаясь и оставаясь на месте одновременно…

«Are you OK, Mam?»

Я не возненавидела людей, обнаружив, что сижу в вагоне движущегося электропоезда. Я человек — я сильнее животного.

Пользуясь случаем, приношу свои извинения муниципалитету города Бостон — я не оплатила проезд. Я вообще не помню, как попала в этот поезд!

Еле переставляя ноги, я вошла в холл гостиницы, помахала ручкой ночному портье, посмотревшему на меня с удивлением. Поднявшись в номер, первым делом достала из глубин чемодана бутылку Jagermeister'a, купленную во франкфуртском duty-free, щедро отхлебнула и вместе с ней пошла в ванную. Странно, что портье не вызвал полицию или «скорую помощь». Эх, а у меня была такая хорошая репутация в этой гостинице! Из зеркала на меня смотрела всклокоченная рожа с лихорадочно блестящими «накокаиненными» глазами и размазанными по лицу грязными полосами. Хорошо, что в бостонском трамвае-метро всем абсолютно по фигу, как ты выглядишь. Хотя после второго глотка мне показалось, что выгляжу я вполне готичненько, и, приняв ванну, я принялась обдумывать план мести Джошу. От звонка ему посреди ночи удерживал лишь тот факт, что из меня опять напрочь вышибло английскую речь.

Что же могло заставить Джоша подсунуть мне экземпляр, подобный Марку, в городе, где так много профессиональных переводчиков? Мне, стажирующейся в США под эгидой организации, аббревиатуру которой лишний раз «всуе» поминать не рекомендуется! Впрочем, надеюсь, что у него будет какое-нибудь более-менее разумное объяснение. Не верилось, что умница Джош руководствовался меркантильными соображениями — типа «денег поменьше заплатить». Фу! Эту заразу подозрительности я, видимо, подхватила в доме Марка. И вообще, если знаешь человека, то доверять ему надо всегда, а не в исключительных случаях!