Где-то мягко, даже жалобно, где-то властно, с нотками отеческих поучений говорили они. Ни один человек, даже в совершенстве владеющий своим голосом, не создаст такого многообразия модуляций, тембров и оттенков.

Спускаюсь немного ближе к кромке прибоя в полной темноте. Понятные прикосновения камней-сангвиников смешиваются с невнятной шершавостью холерика-песка.

Ещё ближе к прибою. Лёгкий тёплый ветер похож на топлёное молоко. Осколки ракушек-истеричек. Пена. Пузырьки-флегматики медленно ласкают ноги. Обволакивают, увлекают, шепчут. Уговаривают поднять глаза.

Бездна. В ней сияют звёзды. Бесконечно близкие. Если выбрать одну и долго смотреть на неё, увидишь, что звезда улыбается тебе.

Если смотреть на камень тысячу лет, то увидишь, что и он улыбается тебе.

Как ты улыбаешься падающему листу. Или радуешься попавшим на лицо брызгам прибоя. И тут же забываешь о них. Запомнив. Теперь они всегда с тобой.

Интересно, у камней есть календарь? Школы? Любовь? Обоняние? Осязание? Последнее точно есть — они касаются меня. И я чувствую. Я касаюсь их — они чувствуют. Это взаимообратно.

Камни смотрят на меня, идущую ночью по пустынному пляжу, и видят след колышущейся тени в нитевидной ауре мыслей. Даже не видят, а запоминают. Deja vu — ритм их жизни, не совпадающий с моим. Они увидят, когда меня в живых уже не будет. Может, в этом и есть раскрытие главной тайны всего — всё совпадает со всем, встречаясь в мире синхронизированных ритмов. Пока я жива, камни предвидят, и в этом заключается их восприятие меня сейчас. Предвидение как способ восприятия мира — вот что нас всех объединяет.

Мы предвидим полет чайки и круги на воде. Я предвижу эти камни в своём ненаставшем прошлом. Они — уже другую меня в их свершившемся будущем.

Я улыбаюсь, ощущая, как камни теснее прижались гладкими боками друг к другу и пытаются обогнать собственное предвидение меня. Но я для них лишь след неуловимой частицы в ускорителе. Они узнают обо мне лишь когда-то по следам энергии моего движения. Я для них миф. Я — Единорог.

Пыль, гаражи,

эхо непонимания…

Застывшие виражи

сюжетов

из прошлой жизни,

памятью

булькающие

в вечернем стакане,

дневном аперитиве

и просто

в проходных

пятидесяти граммах.

Безысходность,

напоминающая

груду искорёженного металла,

засасывает

в кущи предыдущего воплощения.

А голос,

что вопрошает упрямо

о жизни,

светел и молод

и, прорываясь местами,

зовет прочь

из постылого города.

Вечер. Горсад. Плавный переход от липкой жары к пыльной прохладце. Сидим на каменной чаше фонтана. Лениво. Двигаться нет ни малейшего желания. Невероятным волевым усилием заставляю себя встать и пройтись вдоль прилавков с индейским товаром. Из года в год одно и то же. Не балуют жителей и гостей разнообразием ассортимента. Одесситы тут практически ничего и никогда не покупают, а туристам — и так сойдёт. «Дорогие жители и гости нашего города!» А я — ни то, ни другое. «Свой среди чужих. Чужой среди своих». Хочу на замечательный ортопедический матрас любимой кровати в среднюю полосу России. В чудесную подмосковную деревеньку с моими собственными сосенками, берёзками газоном, верандой для наблюдения за закатом и милыми сердцу комарами. Хочу, любуясь раскрашенным и подсвеченным небом, выпить по рюмашке качественного алкоголя в компании любимого, который вынесет мне плед и окружит всяческой заботой. Впрочем, его забота, как и он сам, всегда со мной. Здесь и сейчас.

Но мы сидим на разогретом бортике горсадовского фонтана, пыльные, утомлённые солнцем и седьмым днём пребывания в этом, некогда любимом мною, городе. Я и сейчас неплохо к нему отношусь. Но, как оказалось, город сам по себе. Люди, с которыми меня многое и долго связывало в этом городе, сами по себе. Причём настолько, что подозреваю: никогда и ничего не связывало на самом деле. Увы. Ура! Зато с городом всё не так фатально.

Вода в море ледяная. Утром я ныряла за мидиями. Море выталкивает меня. Я разучилась нырять. Зато научилась жить. Необходимость в сублимации отпала. Отныне я не маринист. Я — турист. Живой турист-публицист лучше дохлого мариниста-оппортуниста. Это я издеваюсь немного. Заявиться в некогда родной город кичливым туристом — всё равно, что вырядиться в красную плюшевую пижаму и кирзовые сапоги на вечеринке в честь совершеннолетия родной дочери. Прости, Одесса.