«С нами была собака, и мы брали ее в лодку. Дядя Саша бросал рыбу прямо на дно лодки, и собака смотрела на нее, пока та еще прыгала. Я долго не мог поймать, и несколько раз у меня сорвалось».

Дверь класса была сзади, он слышал, как кто-то вошел. Если бы он увидел, что это вошел его отец, который был учителем в старшем классе, конечно, он бы дальше не рассказывал. Но учительница, глянув через его голову на вошедшего, поспешно сказала: «Ну, ну, дальше», – и рукой сделала жест, мол, сейчас, вот дослушаем.

А он уже обрадовался, что слова появляются сами собой, догоняя и лодку, и поплавки, и странно молчащую собаку. «Я не заметил, как сел на борт лодки, она наклонилась, и, когда у меня начало клевать, я сильно дернул, и лодка перевернулась. Она бы не перевернулась, но дядя Саша потянулся ко мне, хотел меня удержать, и лодка сразу завалилась на борт. Мы упали в воду, дядя Саша держал меня и лодку, которая была дном вверх, а собаки нигде не было. Берег был рядом, мы быстро выплыли, и когда дядя Саша перевернул у берега лодку, то из-под нее выскочила мокрая собака и сразу начала отряхиваться, наверное, сильно испугалась».

Все в классе засмеялись, учительница тоже улыбнулась, и тут он оглянулся и увидел отца. Тот улыбался смущенно, кивнул учительнице – она сразу поняла и вышла в коридор за ним.

Он сел, глядя, как его сосед смеется и изображает мокрую собаку – тряс плечами, и было похоже.

Прозвенел звонок, он собрал ранец и вышел из класса, поняв, что надо дождаться отца. И вот они уже молча идут по дороге, и он ждет, что отец сейчас спросит – и про дядю Сашу, и про лодку… Когда до дома оставалось совсем мало, отец, хоть он и ожидал его слов, сказал внезапно: «А что, собака под лодкой плыла тихо?» Он глянул на отца, сразу отвел взгляд и кивнул. Отец улыбнулся, чуть-чуть повел головой и произнес только: «А-а».

Пройдут годы, и собака, выскакивая из-под лодки, тысячу раз повторив в его воспоминании свои быстрые, всегда одинаковые движения, заставит его засомневаться в том, что она придумана – и доказывать ее существование будет переливающаяся радуга, вспыхивающая на мгновение в пыли мелких брызг. Откуда-то появится и дорога к озеру. Спадая все ниже в прозрачных сумерках грабовой рощицы, лишенной травы – казалось, вся зелень поднялась вверх, в густые кроны чистых стволами деревьев, – эта дорога вдруг изменит своему настоящему месту в близком от его дома лесу и будет обещать, что вот-вот откроется простор озера с незаметной, а может, и несуществующей границей в голубой бескрайности воды и неба. Однажды, приехав домой и сразу же отправившись в лес побродить по привычным с детства местам, он окажется на этой дороге и будет идти по ней, удивляясь почти точному совпадению своей памяти со всем, что хранилось тут все эти годы, и там, где уже засветилась чистым светом обыкновенная поляна, он повернет обратно, боясь, что после того уже никогда не сможет представить озера, заменившего навсегда в его воображении простор не по-лесному большой поляны.

Когда они совсем уже подходили к дому, он спросил отца: «Пап, а когда мы за дровами поедем?» Отец, словно обрадовавшись, что ему помогли вспомнить, сказал: «Да, сынок, пора, давно пора. Вот схожу коня выпрошу, и поедем».

Он всегда делал уроки быстро – время занимала только письменная работа. Оставляя на столе раскрытыми тетради и учебники, он выходил на улицу. Возле леса уже собирался туман, скоро он сползет к реке, заполняя собой весь луг. В такое время далеко слышными становились все звуки: отчетливо звякали ведра у колодца, на краю улицы рубили дрова, и упругие звуки отставали от беззвучных ударов топора. Последняя ласточка, тихо и быстро сделав ненужный круг над домом, юркнула под самый конек. Становилось прохладно, хотя было безветренно, холодом тянуло с луга, где туман уже расползся облаком, и только верхняя часть леса чернела над ним.

Он представил, как туман оседает, опускается на землю, и уже похоже, что это снег. И понятно, с легкостью подумалось, что совсем скоро зима, к которой привыкаешь сразу же, в первый день выпавшего снега.

Время застывало в долгих осенних днях, сначала слякотных, промозглых, потом, к Покрову, ставших уже сухими, с промерзшей от первых морозов землей, и воздух становился ломким, звонким, как первые льдинки в лужах, и по вечерам мерцали далеким светом холодные голубые звезды. В такие вечера, заходя с улицы в дом, хотелось покрепче притянуть дверь, оставив за ней неуютное и ясное чувство холода, быстрей пройти в комнату, где на столе ждали его книги – он любил читать одновременно несколько книг, оставляя их открытыми; казалось, настроение каждой из них висит в воздухе, он издалека, от двери, видел, как отличаются книги друг от друга, и выбирал какую-нибудь сразу, еще не подходя к ней. Окно пятилось от холода, который подступал к нему с той стороны, и стекла сливались своей прозрачностью с темнотой неба. Вставляли вторые рамы, и окна становились глухими от зажатого между рамами воздуха. Читая, он иногда замечал, что долго не переворачивает страницу, а просто смотрит сквозь ровные строчки, и тогда поднимал глаза на окно, и острые точки звезд, проходя сквозь стекла, мельтешили и двоились.

Зима, приближающаяся так медленно, пропуская одинаковые дни, казалась бесконечной и занимала все будущее время – даже подумать о том, что она когда-нибудь может пройти, было невозможно. И если он думал о лете, о странных в своем тепле днях, то это было только время, быстро пронесшееся далеко позади. И он с жалостью вспоминал траву, росшую у забора, шелестящие на березе листья. Казалось, что все это было только однажды и, если не вспоминать, лето уже никогда не повторится. Он смотрел на картинки, редко встречавшиеся в книгах, – там были нарисованы зеленые деревья, голубые речки, пестрые цветы, – и картинки эти вызывали жалость, как ненужные истертые кубики, с трудом удерживающие в себе память о радости первых игрушечных домиков.

И навсегда потом с ним осталось томительное чувство ожидания, которое появлялось в долгие вечера поздней осени; и вечера эти, вытекая из глубины серых дней, не имели границ.

Уже совсем перед зимой, когда последние дожди шли беспрерывно, вечерами покрывая все сплошной хлюпающей чернотой, он услышал однажды за стеной странный шорох, неожиданно ожививший привычный шум ветра и беспорядочных капель. Шорох пронесся вдоль стены к тому окну в передней комнате, где сидели за столом отец с матерью. А он уже прислушивался – что же будет дальше, – и, словно повинуясь его неясному желанию, слабенький стук в окно на мгновение остановил время, споткнувшееся об этот внешний звук. В той комнате загремел отодвигаемый стул, и мать вышла в сени – открывать. Он выбежал в ту комнату, прислушиваясь к словам на крыльце, чувствуя холодный, пахнущий ночным дождем воздух. Удивительно было слышать, как слова матери смешивались с тихим, неразличимым от шума ветра детским голосом. «Наверное, соседка пришла со своим сыном», – подумал он, но взрослый голос принадлежал только матери, и ясно стало, что, кроме нее и какого-то маленького мальчика, за дверью никого не было. Потом мать сказала чуть погромче, он различил только слова: «Четвертый дом от нас», – и стала закрывать дверь, на пороге приостановилась, увидела его и сказала: «Какой-то мальчик, я так и не поняла, чего он хотел». Машинально он кивнул, мол, понятно, и пошел к себе, и как только сел за стол, вдруг представил все случившееся – и стук в окно, и мальчика, стоящего на крыльце, и мать, как-то странно произнесшую последнюю фразу. Сначала слабая, а потом все нарастающая тревога накапливалась в только что прошедшей минуте. Казалось, свой голос он слышал там, за дверью, много раз такое бывало с ним во сне, но сейчас странность всего происходящего вынести было трудно. Он поспешил выйти к родителям – они встретили его молчанием и уже ожидаемой им тревогой.