Меж тем пельтаст-халкидянин, крикнув: «Прикрывай!», бросился в искуснейшую атакующую комбинацию. Знатоки фехтования, сидевшие на рядах, возбужденно толкали друг друга локтями и восклицали:

– «Атака Персея»! Гляди-ка, «атака Персея»! Во, дает старикан!

Завершив последнюю обманную петлю, меч халкидянина хищной птицей клюнул в горло ошарашенного натиском гладиатора и тут же устремился в сторону, успевая отбить атакующий удар со стороны другого. Однако в этот момент тот самый галл, которого Исад заставил кататься от боли, перерубив колено, волею момента оказался совсем рядом и, конечно, не преминул схватить старого воина за ноги.

– На помощь! Этолиец! – в отчаянии крикнул пельтаст, тщетно пытаясь удержать равновесие. Филистион обернулся, но лишь успел увидеть, как голова халкидянина дрогнула под безжалостным клинком и повисла, почти отделенная от тела, на одних сухожилиях. Острейшая боль в левом боку отвлекла этолийца от этого зрелища. Враг замахнулся для повторного удара.

– Нет! Пощады! – меч, в последнее мгновенье выставленный вперед, уберег от смерти.

– Вы что, охренели? Я сдаюсь! Пощады! – в отчаянии выкрикивал Филистион, отступая под тяжелыми, словно у дровосека, ударами противника. Увидев, что сзади заходит галл, нанесший смертельный удар халкидянину, этолиец, бросив меч, с визгом бросился бежать.

Исад в это время в немыслимом развороте достал-таки самого энергичного из своих противников, горизонтально, от скулы до скулы, разрубив ему лицо. Он увидел, как двое, бежавшие за этолийцем, догнали его, подсекли ноги, и, перевернув на спину, закололи.

Теперь он остался один. Против четверых. Двое из них были ранены, двое – невредимы. Сам Исад не чувствовал боли, не замечал крови, стекавшей из глубокого пореза на груди и из колотой раны в левой подмышке. Пока двое его противников поджидали товарищей, он постарался восстановить дыхание и сердцебиение, успокоить разум и тело для последней пляски смерти.

– Великие силы! Давай, Исад, руби! – орал, вцепившись в решетку ограждения, Леонтиск.

– Уворачивайся, уходи! – не отставал неистовствовавший рядом Аркесил.

– Он справится. Он справится. Я верю. Он справится, – твердил, как молитву, царь спартанский Эвдамид, совершенно забыв о соблюдении приличий и не замечая недоуменных и ехидных взглядов сидевших вокруг высоких аристократов.

Не замечал их и брат его Леотихид, нервно комкавший край парадной хламиды. При каждом опасном моменте он вскакивал на ноги с криком: «Сзади!» или «Выпад!» или же просто «Боги!», и тут же, заметив, что привлекает внимание окружающих, падал на место. Только для того, впрочем, чтобы через мгновенье снова вскочить.

Эфор Лакедемона Фебид не отрывал глаз от окровавленной фигуры сына. Сухие, исчерченные жилами руки спартанского старейшины сжались в судорожный замок, который его рабы смогли расцепить лишь ночью, много часов спустя после окончания боя. Сухие губы эфора шептали молитву Аресу, покровителю народа дорийцев. Время от времени грудь отца сотрясала дрожь, но он пересиливал себя, пытаясь сохранить внешние спокойствие и невозмутимость. Возможно, впервые в жизни это получалось у него из рук вон плохо.

– Проклятие! Что он делает? Да человек ли это? – восклицал, наблюдая за сумасшедшей пляской на арене, римский сенатор Гней Квинтилий Марцеллин. – Велланий!

– Да, господин? – тут же отозвался у левого локтя пропретора вольноотпущенник-управляющий.

– На кого мы поставили? На гладиаторов или на грекосов?

– На гладиаторов. Пятьдесят талантов, господин, как ты приказал. Ведь Теренций, ланиста, уверял, что его Крикс непобедим.

– Жулик, проклятый жулик! Клянусь Марсом, я своими руками выдавлю глаза этой рыжей обезьяне!

– Гней Квинтилий! За что! – ланиста, как привидение, материализовался у другого локтя.

– За что? Ты спрашиваешь – за что, негодяй? – зарычал римлянин.

В этот момент Исад, в очередной раз пролетев сквозь строй галлов, вспорол живот первому из оставшейся четверки. Марцеллин схватил ланисту за шею, и тот мгновенно упал на колени.

– Посмотри на арену, урод! – завопил, покрываясь пятнами, сенатор. – Сейчас этот плюгавый гречишка не оставит ничего от моих пятидесяти талантов – любимых, милых, родных!

Каждое прилагательное претор с силой впечатывал массивным золотым перстнем в блестящую лысину ланисты.

– Но, Гней Квинтилий! – хныкал тот. – Откуда я мог знать? Да и бой… он еще не закончен! Крикс жив! Вот увидишь, он прибьет этого сопляка, он его уроет!

– Я тебя урою, сволочь! – прошипел Марцеллин, массируя левой рукой отбитую кисть правой. – Молись, чтобы твои слова оказались пророческими, скотина!

Сотрясаясь от ужаса, клацая зубами, Теренций торопливо отполз назад. Великие боги, что же это творится? Такая блестящая команда – лучшие бойцы-гладиаторы, каких он смог собрать по циркам Италии – не смогли задавить каких-то добровольцев-грекосов! Кто мог представить такое? Но что же Крикс, этот синеглазый гигант-галл, быстрый, как молния, сильный, как зубр? Неужели и он проиграет юнцу-спартанцу? Говорят, это один из первых мечников Спарты. Вот, казалось бы, делов-то! Ан ты гляди, что творит, мерзавец! Никак умирать не хочет! А ну, быстро, упади, поскользнись, оступись, поганец! Великие боги, сделайте же что-нибудь!