Пора было ужинать, но к гульбе, к чужим пьяным людям, идти не хотелось. Тимофей попросил Алика:

– Принеси чего-нибудь. Тут поедим.

– Водки надо? – спросил Алик.

– Ну ее… – отказался Тимофей.

Алик принес кастрюлю лапши, жареную курицу. Тимофей уселся на ступенях вагончика, мальчик внизу на колоде. Звякая ведрами, пробежала к коровам Зинаида.

– Вечеряете? – спросила она. – Бог в помощь.

– Управляемся, – ответил Тимофей.

Следом за нею появился один из пьяных гостей. Он шел нетвердо и звал:

– Зина! Иду к тебе… Буду ощипывать, как курицу. Зина! Ты где? Где Зина? – остановился гость перед Тимофеем и Аликом.

– Подоила. В дом ушла, – сказал Тимофей. – Там ищите.

Гость поверил, развернулся и пошел к дому, возглашая:

– Буду ощипывать! Готовься, Зина!

– Теперь поздно уедут, – сказал Алик. – Может, на Дон сходим?

– Пойдем, – ответил Тимофей.

Появился пьяный вскудлаченный Чифир.

– Где Зинка? – спросил он.

– Доит, – ответил Тимофей. – Чего она тебе? Чалься к нам.

Чифир пошагал к коровьему загону, что-то бормоча.

– Иди отсюда! – крикнула на него Зинаида. – Твоих только поганых рук не хватало! Иди, говорю!

– Чифир! – громко позвал Тимофей. – Отстань от нее.

Зинаида вышла с молоком, следом плелся Чифир.

– Ты кто мне? Свекор?! В четыре глаза за мной глядишь, – ругалась Зинаида. – Сопел бы вприжмурку, а то считает чужие грехи. Наплетете: на вербе – груши, а люди потом молву волочат…

– Зинка, я серьезно… – убеждал Чифир. – Хочешь, я стих сочиню?

– Иди спи. Напился на чужбинку, вались. Без тебя тут не знаешь, куда хорониться.

– Зинаида! Зина! – спешил от дома хозяин. – Тебя ждем.

Он оттолкнул Чифира и повел молодую женщину ко двору, что-то ей втолковывая.

Тимофей с Аликом пошли к реке. Звуки гульбы стихли, когда спустились к Дону.

Прошел буксирный теплоход. Три большие волны с шумом набежали на берег, потом долго поплескивали мелкие.

Вода успокоилась, и на вечернюю реку снова легло отраженье белой осыпи холма и зеленой его вершины с низкими деревами, кустами. Рыба ловилась плохо.

– Мать письма пишет? – спросил Тимофей.

– Пишет, – ответил Алик.

– Скучаешь по ней?

Алик вздохнул, сказал:

– Она, может, приедет. Дедушке получше будет, поглядит за хозяйством, а она приедет.

– Дай-то бог, – искренне пожелал Тимофей. – Я вот уж сам дед, а об матери помню. Жалела меня. И твоя об тебе горюет, думает: как он там, мой сынок…

Рыба клевала плохо. Может, погода портилась. Поймали пяток окуньков – и словно отрезало. Недвижно лежали поплавки на воде.

– Нынче-то коровы не в зеленях паслись? Не на хлебе? – спросил Тимофей.

– Нет, – ответил Алик.

– Ты уж не гоняй в хлеба. Хлеб травить – это великий грех. Раньше, бывало, корочку сосешь и сосешь, сладкая. Сеструшка моя из-за куска хлеба в петлю лезла, еле вытянули, отходили.

– Как в петлю? – не понял Алик.

– Ну как… По карточкам тогда хлеб давали, по норме. Сто, сто пятьдесят грамм на душу. Сеструшка за хлебом пошла, карточки все при ней. Она их утеряла. Ну и всё. Пришла молчком и в сарай, в петлю. Спасибо меньший братишка увидал да зашумел. Отходили. А карточки добрые люди принесли, – мягко сказал Тимофей, и даже теперь, через столько лет, слезы подступили к глазам. – Нашли и принесли…

Помолчали.

– А нам с тобой либо сомами заняться? – вслух подумал Тимофей.

– Сумеем? – спросил Алик.

– Как будем ловить. Там, пониже, поворот реки и должно быть сомовье бучило. Яма такая, сомы там в прохладе любят… Лежат, развалясь, – показал он, потягиваясь.

Алик оставил удочку, придвинулся.

– А на что ловить?

– Это дело серьезное. Надо шнур, крючки большие, а насадка – ракушка, воробей жареный. Доброе дело сом. Забалычим и станем с картошкой есть да водичку попивать. Здоровучие бывают сомы. Я пацаном чуток не до смерти напугался.

Над потемневшей рекой возле берега шумно плеснуло.

– Вполне возможно, и он… – понизив голос, сказал Тимофей. – Вышел на охоту.

Смотали удочки, пошли к дому.

– Перетяжку я проверял с лодки. Ночью проверял. Перетяжку поставили, сами на берегу костер жгем. И проверяем. Ребята поснули, я один поплыл. Светло, луна большая. Поднимаю перемет, гляжу, рыбу сымаю. Потом тяжело пошло, неподъемно. Чую – прямо карша. Тяну ее, тяну. А по воде светло, луна. И вдруг прямо под носом вылазит из воды – лоб, глаза маленькие и усы, блестит все. Господи – водяной! Руки мои опустились, и я в лодку упал. Упал – еле дыхаю. Отдыхался, пришло на ум: да это же сом. Понял и боюсь. Но все же вытянул. Еле перевалил в лодку. Сомы, они ленивые, не бьются.