Ближайшая приемная врача находилась дальше по улице, за мостом. Узнав о несчастье с настоятелем, смотритель сразу же кинулся туда. Жена услышала громкие голоса и вышла из привратницкой, с удивлением провожая взглядом мужа, бегущего через мост.

— Что случилось? — воскликнула она, заметив Кэнсё.

Монах прислонился к стволу дерева, с трудом переводя дух.

— Дзюсёку-сама… потерял сознание, с ним плохо. Я перенес его в чайный домик. Пожалуйста, принесите одеяла… скорее!

Он повернулся и бросился назад. Смысл его слов не сразу дошел до женщины. В ужасе всплеснув руками, она побежала назад в дом, спотыкаясь на ступеньках. К тому времени, как ей удалось собрать одеяла, смотритель уже возвращался вместе с доктором. Стуча деревянными сандалиями по камням дорожки, она кинулась вслед за ними.

Старый священник лежал распростертый на безукоризненно чистых татами чайного домика. Голова его покоилась на свернутом шелковом хаори, принадлежавшем Мисако. Верхнее кимоно высокого монаха укрывало хрупкое старческое тело до самого подбородка, рукава раскинулись в стороны, как огромные черные крылья. Лицо старика было бледным и спокойным, он словно готовился улететь в таинственную неведомую страну.

Врач опустился на колени рядом с лежащим. Мисако, склонив голову, беззвучно рыдала. Кэнсё стоял на коленях рядом. Покачав головой, доктор достал из чемоданчика чистый белоснежный платок и накрыл лицо настоятеля.

— Он умер от инсульта. Я не совсем уверен, но похоже на то. Как это случилось?

Мисако подняла голову, готовая ответить, но монах опередил ее:

— Мы проводили в саду поминальную службу. Посреди молитвы лицо дзюсёку-сама вдруг налилось кровью, и он упал.

— С утра ему нездоровилось? — спросил доктор.

— Нет, он чувствовал себя прекрасно, — ответил монах и добавил: — Позвольте представиться, мое имя Кэнсё, я священник из храма в Камакуре, приехал с визитом, а это внучка дзюсёку-сама, госпожа Имаи, из Токио.

Мисако поклонилась, утирая слезы, и пробормотала свое имя.

— О да, конечно, — поклонился в ответ врач, — я хорошо знаю ваших родителей, помню вас еще до вашего замужества. Как летят годы… Сколько лет было вашему дедушке?

Слово «было» полоснуло ножом по сердцу Мисако.

— Восемьдесят три, — прошептала она.

— Ах, какая потеря! — Доктор снова взглянул на тело. — Его так уважали в городе.

— Большое спасибо. — Поклонившись, Мисако прижала к глазам носовой платок.

— Я понимаю, для вас это большой удар, госпожа Имаи… Вы бледны, мы поможем вам добраться до дома родителей.

— Ничего, я справлюсь. Мне очень неловко доставлять вам беспокойство.

Смотритель стоял на коленях позади доктора, его жена в растерянности застыла в дверях, все еще сжимая в руках стопку одеял. С полуоткрытым ртом она была похожа на рыбу. Потрясение от внезапной смерти и вид Мисако, которая словно вернулась только что с поля боя, привели ее в полный ступор. Растрепанные волосы, лицо, залитое слезами, распухшие глаза, распахнутый ворот кимоно. Глядя на молодую женщину, трудно было узнать в ней ту, что на рассвете входила в сад.

Сейчас жена смотрителя не чувствовала ничего, кроме ужаса, однако в ее душе уже проклюнулось зернышко удовольствия. Пока лишь крошечное и незаметное, оно выпустит росток и расцветет пышным цветом позже, когда в сад придут люди и захотят узнать, что произошло. Вся Сибата будет слушать эту историю, прихлебывая чай, сокрушенно качая головой и прищелкивая языком. Смотритель с супругой вмиг приобретут известность, ибо публика любит получать подробности из первых рук. Не пройдет и нескольких часов, как в привратницкую наперебой понесут сладости и сакэ.

Жена смотрителя закрыла рот, сложила одеяла на татами и села рядом с Мисако. Отвесив низкий поклон, она робко предложила обезумевшей от горя молодой женщине зайти к ней в дом и поесть горячего супу. Но Мисако даже не слышала ее слов.

Тэйсин весело нарезал овощи к обеду, когда зазвонил телефон. Взволнованный голос смотрителя сада Симидзу сообщил, что Учителю стало плохо во время службы, он скончался и тело его лежит в чайном павильоне. Священник лишь ошарашенно повторял: «Что? Что?», не веря своим ушам. Учитель умер! Оглушенный, Тэйсин сполз на пол, безвольно опустив руки и разбросав ноги в стороны. Несколько минут он сидел так, неподвижно тараща глаза, потом разразился слезами, ревя во всю глотку, как младенец.

Получив новости, Кэйко с мужем кинулись в сад. Доктор Итимура сразу забрал Мисако домой и уложил в постель, дав сильное снотворное. Дочь покойного осталась с монахом, чтобы сопровождать тело в храм. Выполнив печальный долг, она велела потрясенному и обессиленному Кэнсё лечь и хорошенько отдохнуть. Монах молча поклонился.

Формально власть в храме принадлежала теперь Тэйсину, однако в таком состоянии он не был способен отдать даже самые простые распоряжения. Твердость духа удалось сохранить лишь Кэйко. Глаза ее были сухи, движения деловиты. Она родилась, выросла в храме и до сих пор чувствовала себя здесь как дома. Каждый сантиметр старинного здания был ей знаком, она прекрасно знала, где что хранится и каковы были бы желания отца. В своем роде ситуация напоминала военные годы, когда они с матерью фактически управляли делами храма, в то время как монахи были заняты бесконечными поминальными церемониями в честь павших.