И Метка подхватила Нюрку под ручку, обе они с гордым видом отчалили парой за Меткину избу.

А наш отважный отряд мигом поредел.

Мальчишки лишь только заслышали про старика-водяника, про его дочек-русалок, так сразу, кто боком-боком, а кто и в открытую, давай отступать поближе к своим домам. Даже родной браток Николаши, невеличка Валек, притворно-озабоченно забубнил: «Мне тоже надо бы домой… Мне мамка наказывала кое в чем ей подсобить…» — и мы с Николашей остались на улице одни.

— Ну, а ты что помалкиваешь? Тебе тоже надо кому-то в чем-то подсобить? — спросил меня насмешливо Николаша, и я, потупя голову, ответил:

— Я — ничего… Я готов с тобой хоть куда… Только если не позовут домой ужинать.

— Так ведь пока не зовут! — засмеялся Николаша, и мы плечо к плечу запылили по ночной дороге то быстрым шагом, то рысцой.

А надо сказать, что речка Нёндовка от нашей деревни не очень близко. До нее — километр, а может, и более. И все сначала лесом да лесом, а потом под крутую гору, называемую Крюковской.

Она, Крюковская гора, а вернее, наезженная по ней дорога, там взаправду изгибается как бы этаким крюком. Напрямую по горе не взъехать, не съехать ни какой конной подводе, ни даже трактору. Немало тут в старопрежние годы было наломано оглобель, колес, немало было запалено лошадей, — вот путь по крутому склону и нарезан плавным зигзагом, а еще он плотно вымощен булыжником.

Мостовая во глубине темнохвойных лесов производит впечатление самое ошеломляющее. Шагаешь ты, скажем, или едешь по зыбким в жару от пыли, по хлюпким в дожди от грязи колеям, а навстречу тебе, утомленному, тянутся все скучные ельники да ельники. И вдруг…

И вдруг посреди дремучей глухомани перед тобою широкая, наклонная, совсем как при спуске в некий старинный город, устланная гладкоокатными, разноцветными камнями-камушками… улица!

Она раздвинула лесную дорогу вширь. Она бежит, зовет вниз. И пускай это всего лишь крутая часть все того же глухоманного пути, да тебе-то уже мнится: скучный лес волшебно ожил, лохматые пирамиды елей стали таинственными сторожевыми башнями, а по-за самым изгибом дороги, у самой там, внизу, подошвы горы, на речной луговине тебя и впрямь поджидает тот внезапно тебе примечтавшийся город-городок с уютными светлицами, с высокими теремами!

Такое чудо с Крюковской горой сотворил мой дед. Мой родной дедушка — Андрей Андреевич. Сотворил, разумеется, не только сам, не в одиночку, а сбив во временную, но и в крепкую, дружную артель многих по округе жителей. И было это сразу после гражданской войны, когда на белом свете вдруг начали происходить еще и не такие необычайные дела.

Дедушка-то мой был тогда совсем еще молодым, демобилизованным солдатом, и, говорят, именно тут, на артельной работе, на устройстве среди ельников этой полусказочной мостовой, он и встретил мою бабушку. Встретил — вот от них и пошел весь наш род, в том числе я — внук дедушки Андрея…

Ну, а теперь это все уплыло в далекое прошлое. Дедушка стал куда как старым, бабушка — тоже. К чудо-мостовой на Крюковской горе привыкли все, будто она испокон веку тут и была.

И вот сейчас, когда мы с Николашей здесь шагаем, когда по-над нами сеется серебристая, чуть жутковатая лунная дымка, я вспоминаю про дедушку лишь, как говорится, для поддержки собственного духа.

Я думаю: «При таком дедушке мне водяников-стариков бояться не положено! Да вряд ли водяные в нашей речке остались. Ведь сразу под горой дедушка со своею артелью поставил через Нёндовку еще и высокий, прочный до сей поры, звонкий, если по нему едешь, мост. И когда они, плотники артельные, тут старались, дружно накатывали бревна, дружно заколачивали сваи, ухая громогласно „Дубинушку“, то вся речная н'eжить, в том числе водяные с их дочками — коварными русалками, наверняка разбежались по самым дальним лесным пределам, по болотам…»

И вот, чтобы не оступиться, не осклизнуться на крутизне, чтоб не обрезать босые пятки о какой-нибудь уже расколотый временем и колесным железом булыжник, мы спускаемся теперь под высвеченную луною гору осторожно, медленно. И нам уже видно, как взблескивает сквозь легкий белесый туман узенькая изл'yка Нёндовки. А под ногами на каждом шагу то кошачьим глазом вдруг слюдяной обломок загорится; то среди черных, молчаливых деревьев за дорожной обочиной что-то вдруг по-птичьи пискнет и прошуршит; то на полном виду, над самой головой, пугая меня до оторопи, метнется косо, бесшумно летучая мышь.

Несмотря на утешительные мысли о дедушке Андрее Андреевиче, я жмусь на ходу все ближе к своему товарищу:

— А что, Николаша? Неужели Савосина Метка кричала нам правду? Неужели водяные в Нёндовке и теперь все-таки есть?

Николаша бодрится, но отвечает не так уж четко, не так самоуверенно, как прежде:

— Есть они или не есть — никто не видал. Все только болтают. А ежели после каждой болтовни вздрагивать, трусить, оглядываться, то и в самом деле примерещится что-нибудь.

— Я, Николаша, не трушу. Я просто так.