Галерея «Блумсдейл» продала четыре картины Уолтера – пейзажи – дилеру в Нью-Йорке, директору Манхэттенского (Sic!) центра искусств. Они ухитрились продать их по тысяче фунтов за каждую. Шестьдесят процентов от четырех тысяч составляют две тысячи четыреста – хоть возьми, хоть брось, как говорит Барли. Он быстро считает, хоть и не точно. «Назовите приблизительную цифру!» – все время вопил он независимо от того, шла ли речь о покупке недвижимости на миллионы или о куске мяса для воскресного обеда.

Манхэттенская галерея хочет устроить персональную выставку Уолтера, и ему придется ехать в Нью-Йорк, чтобы взглянуть самому. Американцы говорят, что его работы обладают редкой для такого молодого человека зрелостью.

– Тебя открыли! – воскликнула я.

– Похоже, что так, – расплылся в улыбке Уолтер. Леди Джулиет висит на стене, взирая на нас сверху.

У нее добрый взгляд, а по мере того как осеннее солнце скользит по небосклону, ожерелье при отличном северном освещении иногда сияет и переливается разными цветами – изумрудно-зеленым, сапфирово-синим и рубиново-красным – и словно шевелится на теле леди Джулиет. Кажется, будто она дышит.

– Уолтер Уэллс был воистину на седьмом небе. Казалось, все в его жизни наладилось. Он встретил любовь всей своей жизни, и любимая женщина не жалуется на холод, понимает, о чем он говорит, привлекательна для него физически и не мешает работать. И не болтает бесконечно о себе, и не сплетничает. У нее есть сын, но уже давно взрослый и живущий в Австралии. У Уолтера были весьма смутные представления о генной технологии, и он воображал, что если у них возникнет желание завести ребенка, возраст ее не остановит. Раз уж ученые смогли клонировать овцу, то могут клонировать что угодно. Она спокойно позировала для портрета, облачившись в свое платье из пурпурного бархата.

– В нем есть нечто скорбное, – объяснил Уолтер. – Оно сшито специально для тебя.

Похоже, он считал, что ей в жизни пришлось много страдать. Грейс это отрицала:

– Отсутствие близких отношений с родителями, финансовый крах и последующее банкротство, сын-гомосексуалист, неверный муж, тюремный срок, развод – вряд ли все это тянет на мученичество, Уолтер.

Но он продолжал настаивать. Она, безусловно, страдала, пока он ее не спас: он взял ее жизнь в свои руки, и Грейс расцвела и раскрылась, как розовый бутон под лучами солнца. Грейс спорила с ним не меньше, чем с Барли.

Она оплачивала его счета, и ему никогда не приходилось просить ее об этом. Она не вмешивалась и не пыталась навязать ему, открыто или подспудно, свой образ жизни. Она забирала грязные вещи в стирку к себе домой, чтобы они не валялись кучей в ванной. Ее квартира представляла собой унылое, очень душное, действующее на нервы помещение, и Уолтер мог использовать его для хранения излишков тех предметов, которые он так любил, но которые решительно негде было складывать в его мастерской, иначе невозможно было пробраться от двери к кровати. И вокруг мольберта он предпочитал иметь свободное пространство.

– Всякий раз, как ты выходишь из дома, – заметила она, – ты возвращаешься с очередным сокровищем.

Уолтер находил всякую всячину на развалах, блошином рынке или под заборами. А иногда совершенно посторонние люди отдавали ему разбитую вазу, треснувшую тарелку, трехногий стул, выщербленный кувшин, старую миску, комод без ручки. Все уже испорченные вещи, в окружении которых он любил жить, спасая их от пренебрежения мира, как другие подбирают бездомных кошек и собак.

Однажды, когда они гуляли по пляжу, он нашел выброшенную на песок деревянную фигуру, когда-то украшавшую нос старого корабля, – XVII век, определил Уолтер, – выбеленное водой изображение женщины с отбитым носом и круглыми и гладкими, как у Памелы Андерсон, грудями, бесстрашно рассекающими высокие волны.

– Вселенная преподнесла тебе подарок, – предположила Грейс.

– Я всего лишь очищаю природу от мусора, – ответил он. – Вот и все. Я тут, чтобы собирать золотую пыльцу. Просто я вижу то, что другие могут видеть только в том случае, если умеют.

Он познакомил Грейс со своими друзьями. Грейс нервничала. Он так молод, а она такая старая. Но прошел слух, что она Грейс Солт, та самая, знаменитая, жена миллионера. Та, о которой писали в газетах, что она пыталась задавить любовницу мужа. Разве она не сидела в тюрьме? И она наверняка богата. Так много было самых разнообразных факторов, что обычные суждения здесь вряд ли годились. Но все равно большинство из них считали ее вполне милой теткой, хоть и с туманом в голове. Всем им было под тридцать, и все они были выпускниками школы искусств или курсов джазовой музыки. Они держались вместе в слишком захламленном потребительском мире, созданном для них родителями. Грейс была милой, красивой, улыбчивой. Она сделала их друга счастливым, и вот теперь у него персональная выставка в Нью-Йорке. Небольшие вспышки зависти и желчи иногда мелькали на их с Уолтером горизонте, как падающие звезды на ночном небе, но не часто.

У «Булгари» ими занималась дама-итальянка средних лет в превосходном простом костюме и с безукоризненно уложенными волосами. Они сидели в мягко освещенной кабинке, где все внимание этой леди принадлежало только им и где подавали чай с миндальным печеньем. Если она хотела показать им какое-нибудь украшение, то слегка кивала ассистентке, приветливой красивой девушке со стройными ногами, пусть и не такими, как у Дорис, и нужная вещь появлялась в считанные минуты. Конечно, фирма не видела ничего невозможного – хотя это и очень необычно – в том, чтобы связаться с леди Джулиет и выяснить, не хочет ли она продать тот совершенно уникальный экземпляр, которым владеет. Фирма не возражала выступить посредником – настолько они заботились о клиентах – и могла взять небольшие комиссионные за услуги. Конечно, если леди Джулиет не захочет какое-нибудь украшение взамен. В этом случае, естественно, никаких комиссионных. Но Барди с Дорис должны понимать, что это все равно, что просить мать отдать любимое дитя на усыновление и вряд ли осуществимо.