Тут Гумилев как в воду глядел: без бунтов при передаче ящиков и бочек речникам нам в Тикси не обойтись. Там — он опять прав — у нас тоже посыплется золото с нашивок и погончиков…

В 14.00 начало рейса. Начали грузить со складов и вагонов битые ящики. Дождь. Погрузку окончили.

Лесовоз «Кингисепп». Длина 102,29 м. Ширина 14,03 м.

Порт приписки Ленинград. Регистровый № 17207.

Флаг судна — СССР. Владелец — БМП.

Год, место постройки — 1969 г. Турку (Финляндия).

Материал судна — сталь.

БРТ/НРТ — 2872, 73/1304,83 р.т.

Мощность гл. двигателя — 2900 л.с.

Род двигателя — дизель. Число винтов — 1.

Осадка — 5,9 м.

Наличие пассажиров — нет.

Экипаж — 34 чел., в т.ч. комсостава — 16, рядсостава — 18 чел.

Вместимость спасательных средств — шлюпки 2х37 чел., плоты 2х10 чел.

Количество спасательных нагрудников — 42.

09.08. В Мурманске сперва получили рейсовое задание на Зеленый Мыс, но груза туда не оказалось. В результате грузимся на Тикси.

И я вспомнил 1984 год. Приходим в Мурманск в балласте, стоим 22 дня, ждем погрузки. Каждый день увеличивается опасность, что Северный морской путь замерзнет, растет риск. И груз-то был. Был. Но загружать его было нельзя. Потому что это была гнилая картошка. Мурманский порт был завален 23 тысячами тонн картофеля, привезенного из Калужской области. Картофель был поражен фитофторой — заболеванием, которое распознается еще тогда, когда посаженные в землю клубни дают первые ростки. Заранее зная, что картофель сгниет, товарищи из Калужской области его вырастили, сколотили ящики, погрузили испорченную картошку в эти ящики, а ящики — в вагоны и отправили на Север — с глаз долой. Семьсот вагонов с гнилью растянулись между Калугой и Мурманском. Картина, должно быть, была впечатляющая. Тысячетонные горы гнилой картошки, возвышавшиеся над Мурманским портом, по высоте были сравнимы разве что со стеклянными бутылочными Хеопсами в Хатанге. Ни одна из этих тонн, предназначавшихся для всех северных портов, в том числе и для Колымы, куда шло наше судно, не была погружена. Приемщицы ложились на рельсы: эти колымские женщины-снабженцы знали, что если они привезут туда, где им самим предстоит зимовать, гнилую картошку, то их там просто убьют.

Положение осложнялось еще тем, что в Мурманске нет спиртоводочных заводов и пустить картофельную гниль хотя бы на технический спирт не представлялось возможным…

К счастью, срочно прислали картошку из Смоленска, и мы смогли выйти из порта…

Мне иногда просто стыдно писать свою романтическую прозу, когда рядом, под боком, творится такое. Но и не писать я не могу. Вот в чем дело. И мучаюсь, и кусаю себе локти, а выхода нет.

Юрий Александрович знакомит с попутчиком.

В Мурманске берем с собой Ефима Владимировича Акивиса-Шаумяна — с обязательной доставкой его на Диксон, то есть потеряем время на заход. Он останется в Штабе Западного сектора или начальником, или замом. Потомок бакинского комиссара.

Он жалуется на боль при потягивании, боль отдает в сердце. Тревожится Ефим Владимирович только тем, что теперь его могут комиссовать. Пытался отговорить его от смертельно опасной, на мой взгляд, затеи — обрывает грубо. Вообще-то очень разговорчив — может быть, температура?

Сходил на базар. Он оказался закрыт на «санитарный день», что не мешало торговле возле. Купил черники у азербайджанца, два кило.

Шел назад привычной, сокращающей дорожкой, через железнодорожные пути.

Ночью был град или снег с ядрышками льдинок в сердцевинках снежинок. Лопухи побило крепко — насмерть. Распластались по слякоти — сдались. Репейники стали из зеленых коричневыми, но торчат упрямо на бровках железнодорожной колеи.

Вечерело. Солнце было четким и красно-оранжевым. И невольно в башке отметилось: «По такому хорошо поправку компаса брать!» Оно — светило — заходило за западные сопки Мурманска.

У проходной порта стыли мокрые автомашины на плиточной стоянке. А в лужах — все переливы далеких питерских перламутров и вечерней терпкой голубизны в облачных разрывах на низких небесах.

С залива, с севера, как и положено, прохладой веет, скорее даже уже полярным, баренцевым холодком.

Так я и попрощался с землей в этот, последний раз.

Вечером читал «Поиски оптимизма» Виктора Шкловского.

Интересно, можно ли найти в Гумилеве романсовое начало? Помню, как поразился, когда в какой-то статье вычитал: «В строчке Маяковского „любовная лодка разбилась о быт“ романсовая утопия названа „любовной лодкой“, а реальность — „бытом“. Не случайно Виктор Шкловский говорил о предсмертном письме поэта, что оно — романс. Его поют в трамваях беспризорные… Они сразу узнали в письме Маяковского песню. А это письмо — только припев к большому стихотворению „Во весь голос“. Вот какую историю имеет линия, простая линия романса: многократно побежденная и многократно победившая». Автор статьи еще заметил, что в русском романсе часто оказывается неведомый сочинителю, «нечаянный» социальный смысл.

Умных людей на свете куда больше, чем нам в обычной жизни кажется.

10.08. Суббота. Остановили погрузку из-за дождя. Вообще, груз для нас в порту есть полностью.

Расспрашиваю капитана о старпоме. Старпом Юрий Дмитриевич — сынок капитана одного из наших балтийских портов, этакий румяный и благополучный юный мужчина.

— Вовсе не пьет. А на мой взгляд, один трезвый старший помощник лучше десяти пьяных капитанов-наставников…

Юрий Александрович часто повторяет слово «пневмоторакс». Запомнил его с детства, когда болел друг деда. На спине у старика он видел вырезанные пятиконечные звезды. Соратник Лазо. Потом, естественно, враг народа.