– Милый, он хотел бы стать вторым Ринглингом.

Я запрокидываю голову и закрываю глаза, но голова начинает так кружиться, что я вновь их открываю и пытаюсь сфокусировать взгляд на свисающих с кровати ногах Августа.

Проснувшись, я обнаруживаю, что поезд остановился. Неужели меня не разбудил даже скрежет тормозов? Сквозь окно на меня светит солнце, и мозг просто-таки распирает изнутри. Газа болят, а во рту привкус дерьма.

Поднявшись на ноги, я первым делом заглядываю в спальню. Август спит, приобняв Марлену и свернувшись рядом с ней калачиком. Оба в вечерних нарядах и лежат прямо поверх покрывала.

Выйдя из вагона номер 48 во фраке, со свертком одежды под мышкой, я ловлю на себе несколько недоуменных взглядов. В хвосте поезда, где едут сплошь актеры, меня разглядывают с прохладцей, но не без любопытства. А из вагонов, где едут рабочие, на меня смотрят сурово и даже с подозрением.

Я нерешительно забираюсь в вагон для лошадей и открываю дверь козлиного загончика.

Кинко сидит на краю раскладушки, держа в одной руке эротический комикс, а в другой – собственный пенис. Он замирает, лоснящаяся багровая головка выглядывает из кулака.

В мертвой тишине в меня летит пустая бутылка от кока-колы. Я пригибаюсь, и бутылка врезается в дверной косяк.

– Пошел прочь! – орет Кинко. Он вскакивает с раскладушки, и его возбужденный член тут же подпрыгивает. – Пошел прочь, ко всем чертям! – и запускает в меня еще одной бутылкой.

Я поворачиваюсь к двери, защищая голову, и роняю одежду. До меня доносится звук застегиваемой молнии, и мгновение спустя в стену рядом с моей головой врезается собрание сочинений Шекспира.

– Хорошо, хорошо! – кричу я. – Уже ушел!

Захлопнув за собой дверь, я прислоняюсь к стене. Из-за двери потоком льются ругательства.

Рядом с вагоном появляется Отис. Он в смятении смотрит на закрытую дверь и пожимает плечами.

– Эй, энтузиаст! Так ты будешь помогать нам с животными – или как?

– Буду, конечно, – соскакиваю на землю я.

Он пялит на меня глаза.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Может, сменишь сперва этот мартышкин наряд?

Я оглядываюсь на закрытую дверь. В стену комнатушки врезается что-то тяжелое.

– Пожалуй, нет. Похожу покамест так.

– Ну, тебе решать. Там Клайв уже закончил чистить кошек и хочет, чтобы мы принесли им мясо.

Из вагона с верблюдами сегодня утром доносится еще больше шума.

– Эти клячи терпеть не могут ездить с мясом, – сердится Отис. – Нет бы перестали бузить. А то нам еще ого-го сколько тащиться.

Я приоткрываю дверь, и оттуда вырывается целый рой мух. Едва я успеваю заметить копошащихся личинок, как в ноздри мне ударяет вонь. Еще несколько неуверенных шагов – и меня начинает выворачивать. Ко мне тут же присоединяется Отис, согнувшись пополам и прижав к животу ладони.

Когда его перестает рвать, он делает несколько глубоких вдохов и вытаскивает из кармана грязный носовой платок. Прикрыв нос и рот, ныряет в вагон, хватает бадью, бежит к деревьям и вываливает. Отбежав подальше, он останавливается, уперевшись ладонями в колени и хватая ртом воздух.

Я пытаюсь помочь, но стоит мне приблизиться к вагону, как меня снова одолевает тошнота.

– Прости, – мучимый рвотными позывами, еле выговариваю я, когда Отис возвращается. – Я не могу. Просто не могу.

Он бросает на меня недовольный взгляд.

– Желудок не выдерживает, – зачем-то пытаюсь объяснить я. – Вчера вечером слишком много выпил.

– Оно и заметно, – отвечает Отис. – Сиди уже, мартышкино отродье. Сам разберусь.

Отис перетаскивает остатки мяса к дереву и сваливает в кучу, к которой тут же с жужжанием слетаются мухи.

Мы широко распахиваем двери верблюжьего вагона, однако очевидно, что одним проветриванием не обойтись.

Верблюдов и лрм приходится увести подальше и привязать к поезду. Потом мы обливаем пол водой из ведер и швабрами вычищаем из вагона получившуюся жижу. Мы не жалеем сил, но вонь не проходит.

Закончив свои дела в зверинце, я возвращаюсь в вагон, где меня ждет Серебряный.

Жеребец лежит на боку, а Марлена, все еще в розовом платье, которое было на ней вчера вечером, стоит рядом с ним на коленях. Пройдя мимо ряда открытых стойл, я останавливаюсь рядом с ней.

Шаза у Серебряного полуприкрыты. Он вздрагивает и фыркает в ответ на какие-то неприметные стороннему наблюдателю воздействия.

– Ему стало хуже, – говорит, не глядя на меня, Марлена.

Я медлю и отвечаю:

– Да.