– Доброе утро, Виталий Анатольевич. Как ночь?

– Да как обычно – не по-людски. Трое родов – и все закончились кесаревым. Что-то интересное на «пятиминутке» было? Я тут отъехал ненадолго по делам.

– Ничего. Обычные втыки по тем же самым поводам.

– Понятно. Ладно, минут через пять обход. У тебя есть ответственные?

– Да, пара-тройка. И девица-олигофренка с первого этажа на поздний аборт по социальным показаниям. Виталик, перестал бы ты меня уже бомжами потчевать – ни удовольствия мне, ни заработка. Есть же и другие ординаторы.

– Ты не просто ординатор. Ты – старший ординатор. Практически мой преемник. А заведующему не только кошерная чёрная икра достается, а и весь тот гембель, который ничей и никому не нужен. Компрене? Так что не ной, Евгения Владимировна. В полдень плановое кесарево наверху буду делать. Проассистируешь?

– Поделишься?

– Ну ты жопа! А ещё так недавно бегала, ах, Виталий Анатольевич, возьмите! Научите!

– Ты же сам сказал, что я практически твой преемник.

– Михаил Петрович стал мало зарабатывать? Вы ведь только что купили новую машину.

– Не мы, а он. Кроме того, Михаил Петрович копит на постройку дачи в светлом «потом», а мне нужны деньги хотя бы на табачную независимость. Причём прямо в текущем безотлагательном преходящем «сейчас». И, да, чуть не забыла. Я от него вчера ушла.

– Как ушла?! Ладно. Прооперируем, разберёмся. Через пару минут обход. Пойду переоденусь.

– Виталик… – Женька зашла за ним в кабинет заведующего и прикрыла дверь. – Ты можешь одолжить мне тысячу долларов на неопределённый срок?

– Что-то случилось?

– Виталик! Первое, что ты сделал, – задал вопрос. К тому же я тебе сказала – вчера я ушла от Миши.

– Так ты не шутила?.. О, вас кинется мирить вся больница. Прости, Жень. Но мне надо знать – это важно? Деньги. Потому что именно сейчас я не могу так просто, с кондачка. Ты же знаешь.

– Знаю. Ты родил второго ребёнка, купил квартиру в «блатном» районе и делаешь ремонт. Забудь. Неважно. Просто мне надо срочно снять квартиру и рассчитаться хотя бы за первые два месяца. А я никогда не копила, потому что, во-первых, не слишком много зарабатывала, во-вторых – никогда не могла отказать себе, любимой, ни в чём иррациональном. – Женька разозлилась на себя за то, что позволила вовлечь «человека из общего круга» в исключительно свои проблемы.

– Правда очень надо?

– Нет, блин. Я пошутила. Виталик, сколько лет ты меня знаешь?

– С десятку уже вроде.

– Я хоть раз просила у тебя денег?

– Ни разу.

– Как ты думаешь, если я впервые за десять лет прошу у тебя… Забудь! Я тебя люблю и обожаю, на свои текущие нужды я найду и где-то подальше, чем у тебя… И у нас через две минуты обход. Виталий Анатольевич, я жду вас у первой палаты, – сказала Женька наигранно официальным тоном и улыбнулась самой непринуждённой улыбкой. Быстро вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь. Как там пишут в романах? «Мозг лихорадочно искал выход…» Ерунда. Мозг вообще не работал. Лишь надпочечники бесперебойно крутили неоновую бегущую строку: «Не думай! Не думай! Не думай!»

Думать было некогда. И не о чем. Во-первых, разумные пути решения проблемы отсутствовали. Во-вторых – разум полностью поглотили профессиональные задачи.

Акт о прерывании беременности в позднем сроке был подписан начмедом, заведующим отделением и лечащим врачом. «В соответствии со статьёй такой-то…» – и так далее.

«Что ты можешь знать о реальных проблемах, бесчувственная тупая сытая сука!» – думала Женька, механически заполняя историю.

«Елена Петровна Ничейная, 15 лет. Поступила по направлению врача социального интерната для умственно отсталых сирот с предварительным диагнозом «беременность I, 28–29 недель» для искусственного прерывания беременности в позднем сроке по социальным и медицинским показаниям. Дата последних mensis неизвестна».

– Свет, что за мудаковатые остряки выдумывают сиротам эти безумные фамилии? – Женька взяла с инструментального столика заполненный грамицидином шприц.

– Не знаю, Евгения Владимировна. – Акушерка отточенным профессиональным движением перехватила живот пациентки, продолжая удерживать вагинальное зеркало.

– Несчастный ребёнок. – Олигофренка, оглушённая лёгким наркозом, слегка захрипела и пошевелилась. – Представляешь, что она мне рассказала, умильно-слюняво сюсюкая? Со сторожем этого самого интерната. За пластмассовые детские часики. Ладно, она-то – расторможенная самка, способная только есть, испражняться и сношаться. Но как можно быть таким вот… человеком? Обидеть беззащитное животное, что может быть гаже?! – Убийственный грамицидин ушёл в плодный пузырь, откуда прежде было выпущено около 30 мл светлых околоплодных вод, составлявших среду обитания человеческого детёныша – совместного творения слабоумной сироты и неизвестного сторожа.

– Нелюдей на земле всё больше становится… Ни хера тут, Жень, не двадцать восемь – двадцать девять, – сказала опытная акушерка. – Тут на все тридцать две – тридцать три тянет.

– Свет, знаю. Не рви мне, в бога-душу-мать, сердце озвучкой сроков, а? Мне и так сейчас не очень.

– Да я к тому, чтобы живой не родился. У этих, – она кивнула на полное, перезрелое, пастозное тело ничейной девчушки-подростка, – приплод самый живучий.

– Ну и следи за ней тщательней!

– Заколебалась я им уже пальцы в рот совать, плодам этим поздним.