Маккалеб кивнул. Он сказал то, что хотел сказать. Отступил от перил, оставив пиво, и пошел в дом. Уже в дверях его настигли слова Босха – как удар в спину.

– Думаешь, если назвать ребенка в честь девочки, до которой никому не было дела, которую никто не любил, это может что-то поправить для той, неизвестной? Ну, так ты ошибаешься, приятель. Так что просто иди домой и продолжай грезить.

Маккалеб оглянулся:

– До свидания, Гарри.

– До свидания.

Маккалеб прошел через дом. На подлокотнике кресла, рядом с которым был включен свет, он заметил распечатку составленного им психологического портрета Босха. Не остановился. Вышел через парадную дверь и закрыл ее за собой.

Босх стоял, сложив руки на перилах и опустив голову. Он думал о словах Маккалеба – и произнесенных, и напечатанных. Они пронзили его, словно осколки раскаленной шрапнели. Казалось, что-то схватило его изнутри и тащит в черную дыру, пробитую им же самим в ничто.

– Что я наделал… – прошептал он. – Что я наделал…

Выпрямился и увидел на перилах бутылку без наклейки. Взял ее и швырнул как можно дальше во тьму. Смотрел, как она летит, – полет можно было проследить, потому что лунный свет отражался в коричневом стекле. Бутылка разбилась в кустах на каменистом склоне холма.

В доме на подлокотнике кресла он заметил распечатку и в клочья порвал обе страницы. Пошел на кухню, пустил воду и бросил обрывки в раковину. Включил размельчитель отходов. Потом просто стоял, глядя, как льется в раковину вода.

Медленно поднял взгляд и посмотрел через кухонное окно на перевал Кахуэнга. Огни Голливуда мерцали в распадке – зеркальное отражение звезд всех галактик Вселенной. Босх подумал обо всем, что там было плохого. Город, где дурного больше, чем хорошего. Место, где земля может разверзнуться под человеком и засосать во тьму. Город утраченного света. Его город. Все так, и однако – вечное однако – место, где можно все начать сначала. Его город. Город второго шанса.

Босх кивнул и нагнулся. Закрыл глаза, подставил руки под воду, потом поднес к лицу. Вода была холодной и бодрящей, как, мелькнула мысль, и должно быть при очищении, при крещении – в начале второго шанса.

На яхте еще чувствовался запах порохового дыма. Маккалеб стоял в капитанской каюте и оглядывался. На полу валялись резиновые перчатки и прочий мусор. Повсюду были черные пятна от пальцев. Дверь в каюту исчезла, как и дверной косяк, вырезанный прямо из стены. В коридоре также сняли целую дверную панель. Маккалеб посмотрел на пол, где умер от его пуль Таферо-младший. На чередующихся светлых и темных деревянных дощечках засохла кровь. Коричневатое пятно навсегда останется здесь как напоминание.

Глядя на кровь, он снова проиграл в уме, как стрелял в человека; мысленные образы двигались гораздо медленнее, чем в реальности. Вспомнил слова Босха, сказанные на террасе. О том, что он позволил младшему братцу проследить за ним. Маккалеб размышлял о своей вине. Могли он быть виновным меньше, чем Босх? Они оба заварили кашу. Каждое действие равно противодействию. Нельзя войти во тьму без того, чтобы тьма не вошла в тебя.

– Мы делаем то, что должны делать, – произнес он вслух.

Маккалеб поднялся в салон и посмотрел через стеклянную дверь на стоянку. Репортеры еще не разъехались. Десятью минутами раньше он припарковался вдалеке, позаимствовал на чьей-то яхте лодку, чтобы добраться до «Попутной волны», залез на борт и незаметно проскользнул внутрь.

Башенки СВЧ-связи на фургонах журналистов заработали: все команды готовились к одиннадцатичасовому репортажу; камеры были установлены под таким углом, чтобы «Попутная волна» вновь оказалась во всех кадрах. Маккалеб улыбнулся и открыл телефон. Нажал кнопку скоростного набора и услышал ответ Бадди Локриджа.

– Бадди, это я. Слушай, я на яхте и отправляюсь домой. Хочу, чтобы ты оказал мне услугу.

– Пойдешь вечером? Ты уверен?

– Уверен. Вот что мне от тебя надо. Как услышишь, что я включил двигатель, подойди и отвяжи меня. И быстро. Остальное я сделаю сам.

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Нет, я сам. В пятницу сядешь на «Экспресс». У нас в субботу утром туристы.

– Хорошо. По радио говорили, что нынче вечером будет довольно спокойно и без тумана, но все же будь осторожен.

Маккалеб закрыл телефон и пошел к двери салона. Большинство репортеров и их команды были поглощены делом и не смотрели на яхту, потому что уже убедились, что там никого нет. Он открыл раздвижную дверь, вышел, закрыл дверь за собой и быстро поднялся по трапу на мостик. Расстегнул пластиковую занавеску и скользнул внутрь. Убедившись, что оба дросселя стоят в нейтральном положении, открыл воздушную заслонку и вставил ключ в зажигание.

Маккалеб повернул ключ, и стартеры громко взвыли. Оглянувшись через пластиковую занавеску, он увидел, что все репортеры повернулись к яхте. Двигатели наконец начали вращаться, и он дал им поработать на холостом ходу, чтобы разогреть. Снова оглянулся и увидел, что Бадди спускается по причалу к корме яхты. Пара репортеров спешила по сходням к причалу следом за ним.

Бадди быстро отвязал два кормовых линя и забросил их в кокпит. Потом спустился на боковой пирс, чтобы отдать носовой линь. Маккалеб потерял его из виду, затем услышал голос: