— И не только лицо.

Он развернул Пони к себе и провел щетинистым лицом по ее подбородку и шее.

Она откинулась назад, продолжая прижиматься к нему. Внезапно улыбка исчезла из их глаз, сменившись отчетливым пониманием того, как мало, может быть, им отпущено времени, как близок ужасный конец. Пони снова поцеловала его, на этот раз с большей страстью, ее руки зарылись в его густые волосы, притягивая Элбрайна все ближе, ближе…

Он и сам сжал ее в своих могучих объятиях. Рука заскользила по обнаженной ноге, проникла под ночную рубашку, нежно прошлась по спине. Обнимая Пони, Элбрайн медленно опустил ее на землю.

— Это лекарство, — возразил Эвелин.

Кентавр насмешливо фыркнул.

— Лекарство, от которого сходят с ума. Напьешься — и готов, валяешься как чурбан, никакая магия не потребуется!

— Напиток мужества, — Эвелин сделал большой глоток и вытер ладонью рот.

— Напиток, помогающий спрятаться, — внезапно кентавр заговорил совершенно серьезно. Эвелин с любопытством посмотрел на него. — Не думай, я и сам выпить не дурак. Предпочитаю «болотное» винцо. Хорошо ударяет. Но я пью только по праздникам, друг мой, солнцестояния там или равноденствия, а не для того, чтобы прятаться.

Этот упрек больно задел монаха, в особенности если учесть, от кого он исходил. За первую неделю путешествия Эвелин сблизился с кентавром, хотя их отношения носили скорее уважительный, чем дружеский характер. Сейчас серьезный тон обычно жизнерадостного кентавра не оставлял никаких сомнений в том, что он не одобряет склонности Эвелина к выпивке.

— Может, все дело в том, что тебе просто не от кого прятаться, — Эвелин вызывающе поднес фляжку к губам.

Но пить не стал — помешал устремленный на него неумолимый взгляд.

— Чем больше прячешься, тем больше нуждаешься в этом, — заявил кентавр. — Посмотри на меня, брат Эвелин. Загляни в мои глаза, и ты поймешь — я знаю, что говорю. — Эвелин опустил фляжку, не сводя взгляда с кентавра. — Ты правильно сделал, когда сбежал из аббатства и прихватил с собой камни.

— Не пойму, о чем ты.

— Но от меня тебе не спрятаться, Эвелин Десбрис, — со все возрастающей уверенностью продолжал Смотритель. — Ты не боишься ни монахов, ни еще одного Карающего Брата, которого могут отправить разыскивать тебя. Но, друг мой, ты боишься Эвелина, боишься того, что сделал, боишься за свою бессмертную душу. Зачем же, в таком случае, ты запятнал ее?

— Ничего ты не понимаешь.

— Хо, хо, знай наших! — у кентавра получилось очень похоже на Эвелина. — Я понимаю людей и, значит, тебя. Твое пьянство — не больше чем попытка спрятаться от своего прошлого, от решений, которые ты когда-то принял, — не таких уж плохих, между прочим! Слушай меня — я не стану тебе лгать, у меня нет для этого причин. Ты правильно сделал, что сбежал, что прихватил с собой камни, что убил человека, который иначе убил бы тебя самого. Ты сделал то, что должен был, друг мой. Перестань винить себя, смотри лучше вперед. Ты говоришь, что знаешь, в чем твое предназначение, и я верю, что так оно и есть. Ты собираешься убить зверя, и у тебя все получится, не сомневаюсь, но только в том случае, если голова у тебя будет ясная, а на сердце спокойно.

Эти слова, исходящие от создания столь таинственного, мудрого и древнего, больно задели Эвелина. Он перевел взгляд на фляжку и впервые увидел в ней врага, признак собственной слабости.

— Ты не нуждаешься ни в каких «напитках мужества», — продолжал кентавр. — Вот когда ты прикончишь демона, я сам угощу тебя «болотным» винцом, и ты поймешь, что это такое, когда видишь мир перевернутым вверх тормашками! — Не сводя с монаха пристального взгляда, он протянул руку, ухватил его за запястье и пощелкал пальцем по фляжке. — Эвелину нет нужды прятаться от Эвелина, — со всей серьезностью повторил он, и монах, задумавшись на мгновение, медленно кивнул.

— Вот от демона — это другое дело! Пока, — кентавр явно был удовлетворен тем, что ему удалось довести до Эвелина свою точку зрения. — Сейчас тебе нужно прятаться от демона, пока не придет пора, но без этого, — он кивнул на фляжку, — сделать это будет немного легче!

Эвелин задумчиво смотрел на него, пораженный проницательностью кентавра, сумевшего понять, что его и впрямь гложет чувство вины. Спиртное, которое он всегда держал под рукой, подпитывало не мужество, а трусость, было средством спрятаться от самого себя.

Они с улыбкой смотрели друг на друга, а потом, не переставая улыбаться, монах зашвырнул фляжку в кусты.

Кентавр взял свою волынку и негромко заиграл; магия его мелодии обладала той особенностью, что ни человек, ни гоблин, ни даже животное не могли определить, откуда исходит звук. Эта музыка, одновременно и печальная, и полная надежды, успокоила Эвелина и подхлестнула его решимость. Музыка плыла по ночному лесу, мимо любовников и дальше, туда, где на страже стояли бдительные Паулсон и Бурундук. И без того связанные воедино общей целью, все они, слыша ее, чувствовали, что стали еще ближе друг к другу.