Тот, за зеркалом, вообще изъяснялся чрезвычайно подробно и матерно.

Иногда Селиванов думал: а может быть, пойти и сдаться? Препараты сейчас щадящие, да и оформить диагноз можно будет как-нибудь обтекаемо: «невроз нереализованных ожиданий», скажем, или «синдром имени Родиона Романовича Раскольникова»… или вообще какой-нибудь шифр, которого не знает никто…

Но дальше раздумий дело так и не двинулось. Каждый раз ему удавалось убедить себя, что собственных его профессиональных знаний достаточно, что это просто усталость, реакция на неудачи, на очевидную бессмысленность бытия…

И он просто напивался. Пил по старой привычке что-нибудь дорогое: если портвейн, то массандровский марочный или португальский; если коньяк, то «Багратион» или «Хенесси».

Поскольку напивался он по утрам, а засыпал после полудня, похмелье наступало вечерами.

Это было самое кошмарное: душные похмельные вечера.

…Когда всё началось, спрашивал он себя, когда понеслось-повалилось под откос – быстрее и быстрее? В апреле, когда Аллушка вдруг стала дуться, как мышь на крупу, потом неожиданно исчезла совсем, а через неделю оказалось, что она на Острове, у Свободных – и теперь сама Свободная? Зимой, когда пинком под копчик его попросили из Комитета? Или прошлым летом, когда эта белобрысая тварь из Коминваза – а он ни секунды не сомневался, что это её рук дело – украла из рефрижератора мёртвого инопланетного котёнка, с изучением которого у него были связаны такие планы!..

Или чуть раньше. Когда летели из Владивостока. Когда она вдруг полезла по салону к котятам… Чёрт. Надо было приказать надеть на неё наручники. Настоять, чтобы её вышибли со службы. Растоптать гадину.

Такая возможность у него была. Была.

И эту возможность он упустил…

Селиванов тяжело поднялся с дивана и поплёлся в ванную. На месте зеркала был серый квадрат. Малевич – полное фуфло. Супрематист клёпанный. Не красный квадрат должен быть, и уж тем более не чёрный, а именно серый. Как символ абстрактного Всего. Или совсем уж абстрактного Ничто.

Он жадно пил воду, потом умывался, потом снова пил. Поперёк желудка застряла здоровенная занозистая щепа.

Убью, подумал он. Ещё не решив, кого.

Не вытирая лица, прошёл на кухню. На подоконнике стояла недопитая ещё с позавчерашнего утра трёхгранная бутылка виски «Грантис». Селиванов не слишком любил виски – вернее, несколько раз пытался полюбить, покупал тот или иной сорт, выпивал, но удовольствия не получал никакого. Пойло и пойло…

Впрочем, сейчас нужно было что-то именно такое: безличное и бесхарактерное спиртное. Выпил и забыл.

Селиванов налил себе полстакана, выцедил с отвращением, словно одеколон, и как будто забылся на некоторое время. Сидел за столом, глядя в никуда поверх кулака, подпиравшего скулу. Наконец его отпустило.

Он посмотрел на часы, глотнул из горлышка – раз и ещё раз, – и тут позвонили в дверь.

Марго. На полчаса раньше…

– Бортстрелок пьян и спит, – сказал он, уводя её в комнату. – И штурман – пьян и спит…

Она пропустила эти слова мимо ушей.

– Можешь налить мне тоже. – Марго уселась в единственное пустое кресло, закинула ногу на ногу. От неё, как всегда, исходил странный запах: приятный, но не духи. А если духи, то такие, каких Селиванов никогда раньше не нюхал. Скорее уж это был запах экзотических пряностей. – Потому что с завтрашнего дня начинается повальная трезвость.

– Повальная трезвость… – хмыкнул Селиванов. – Боюсь, что вот так сразу я не смогу.

– А я дам тебе специальные капельки, – проворковала Марго. – Пить перестанешь, спать не захочешь, сил прибудет… всяких. Лет на двадцать помолодеешь. Да, ещё зрение заметно улучшится. А сегодня ещё можно всё, так что наливай.

– Ты чего хочешь? – спросил Селиванов.

– Да у меня с собой…

Марго нырнула в сумку и достала плоскую стеклянную флягу. Потом ещё одну.

– Это марцальский ром, – сказала она. – Не пробовал?

– Вроде бы нет, – признался Селиванов.

– Ма-аленькими глоточками, – приказала Марго. – Даже не глоточками, а так – на язык…

Ром полностью испарялся во рту, оставляя сильный привкус чего-то необыкновенно приятного, но не имеющего названия.

– И звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли, – сказал Селиванов и протянул руки к Марго. Она не отстранилась.

– Девочка… Девочка, хочешь мороженого?

– Не хочу. Мне мама не разрешает ничего брать у незнакомых.

– А мы с тобой познакомимся. Как тебя зовут?

– Меня зовут… Меня зовут Рита, миссис Пол Симонс.

– Девочка, ты что-то путаешь, девочек так не зовут, девочек зовут Юлечка, Юленька, Юла, Стрекоза, Юська, Юлька…

– Нет. Нет! Нет и нет. Юльки нет. Никогда…

– Девочка, ты успокойся. Мы не будем тебя называть. Больше не будем. А ты правда не хочешь мороженого? Ведь тебе жарко.

– Лучше сок. Он всегда стоит под левой рукой, где столик у подлокотника: сдвигаешь ладонь чуть левее – стакан с соком, чуть правее – чашка с кофе. Даже смотреть не надо.