Шрифт:
Внизу нескончаемый город, изогнутая плавно река. И ветер задыхается в окнах от яростного бега.
— Ой, как быстро!
Кто-то в милицейской форме грозит нам полосатой волшебной палочкой. Тогда мы тихо спускаемся в мохнатый зеленый коридор. Он шлепает густыми ветками о крышу, он темен и влажен. Я чувствую, вижу по лицу девушки, как ей хорошо.
Это, наверное, так романтично, посмеиваюсь я про себя.
Ворваться на темной, сверкающей фарами лошади в наивно-зеленый переулок, всех переполошить ради нее, только ради нее.
Девушка смотрит на меня. Она задумчива. Девушки любят музыку. Я включаю радио. Ветки шуршат по нашим стеклам… Где-то в непонятном лабиринте улиц-аллей, в котором я безнадежно заблудился, появилась хрупкая, как стекло, незнакомая песенка.
Женский печальный голос неторопливо, точно боясь высказать все и желая высказать все, но боясь обидеть кого-то своей обидой, молил, уговаривал, тая в глубине своей неутешную девичью беду.
Миленький ты мой… –
Возьми меня с собой.
Там, в краю далеком,
Буду тебе женой.
Память у меня великолепная. Стихи я запоминаю с лета. Наивные слова песенки звучали вдруг с непонятной, непосильной, казалось, для них, растерянной грустью.
Начали зажигаться верхние фонари. Свет шел от них в мелькании ветвей, делая мостовые загадочно-пестрыми, лицо девушки переменчивым, затаенным. А голос пел:
Милая моя, Взял бы я тебя, Но там, в краю далеком, Есть у меня жена…Потемнело. Девушка вздрогнула. Я закрыл окно.
Миленький ты мой…жаловалась, просила незнакомая песенка.
Возьми меня с собой. Там, в краю далеком, Буду тебе сестрой… Милая моя, Взял бы я тебя, Но там, в краю далеком, Есть у меня сестра.— Она же плачет, — вдруг еле слышно сказали губы девушки.
Миленький ты мой, Возьми меня с собой… — умолял и звал женский голос. Там, в стране чужой, Буду тебе чужой… Aх, милая моя, Взял бы я тебя. Но в стороне чужой Чужая мне не нужна.»Шорох листьев и шорох шин.
Мы стояли с ней у чугунной ограды набережной, смотрели, как темный, слитый с темной водой буксир тянет медлительную темную массу баржи или еще чего-то. Зябкий фонарик плыл в темноте, зябкий плеск шел от буксира, печальный осенний звук. На том берегу звенела музыка, светилось, вращалось таинственным кругом по темному небу колесо в парке.
Под нами, в осенней холодной воде, плескались электрические желтые блики. Но когда на соседнем кинотеатре вспыхивал фонтан рекламы, вода становилась огненно-красной, переливчатой, как пламя.
— Вы никогда не скажете, кто вы?
— Я физик. Самый что ни на есть обычный физик,
— Все необычные говорят про себя так.
— Вы не верите?
— Нет, я вам теперь очень верю.
Она сказала «очень». Разве я чем-нибудь заслужил это «очень»?.. Была только ненормальная скорость, был вечерний город, была грустная песенка. Больше ничего.
— Тогда, на дороге, я вам не верила.
— Конечно, вид у меня — разбойник с большого тракта.
— Вы сердитесь?
— Уж-жасно.
— Прошу вас, не сердитесь.
— Я подумаю.
— Вы не искали машину?
— Какую машину?
— С фонариками… Вот как на этом буксире… Я бы нашла ее на вашем месте.
— И что?
— Сказала бы спасибо, ну еще что-нибудь.
— Я не знаю номер.
— А я помню. МОИ-80-06.
— Спасибо, я запишу… Нет у вас карандаша?
— Нет у меня, взять не успела. Вы позвоните мне, — девушка улыбнулась, — я вам напомню.
— А телефон тоже записать нечем…
Она засмеялась. Ее глаза были рядом. А я, самоуверенный, читал в них примерно такое: «Раньше не догадался?»
Одинокий холодный фонарик тонул в черноте. Я снял и мягко положил ей на плечи, как это принято в романах, мою куртку.
— Холодно, — сказала девушка.
— Поедем домой?
— Я хочу в кино.
Кажется, мы понравились, отметил я про себя.