— Гореславушка, идём скорее! Эльге плохо совсем; сёстры-лихорадки в полон взяли.

Наумовна обернулась и увидела Зарницу. На ней лица не было.

— Что случилось с Эльгой?

— Захворала. На море ходила с матерью, лодку взяла у отца, отплыла от города и венки из ягод лесных в море бросала. Совсем из ума выжила. Вот батюшка ветер и застудил её. Лежит теперь на печке и что-то на языке урманском шепчет. А с час назад тебя позвала. Иди, раз подруга звала.

В доме старосты никого не было, кроме больной и матери её. Всезвана тряпицу в воде холодной мочила да на лоб дочери прикладывала. Эльга лежала на печи, губы плотно сжав, и в ближний кут смотрела.

— Огнея мою кровиночку схватила, — словно оправдывалась хозяйка. — А у меня скотина во дворе не поина, а вернётся Слава…

— Я с Эльгой посижу, — сказала Зарница.

Всезвана кивнула, вышла в сени, вернулась с какой-то крынкой и поставила её на стол перед Гореславой.

— Попотчуй гостью дорогую, краса моя, — попросила, взяла рубаху мужскую с родоплёкой и во двор вышла.

Красивая была Всезвана Первяковна, несмотря на годы. Очи её, тёмно-серые, печальные, суетливо по избе бегали и нигде не находили покоя; она постоянно поправляла выбивавшиеся из-под кики светлые пряди. Эльга на неё была очень похожа, только вот кровь урманская у ней голубизной в очах разлилась.

Гореслава вспомнила слова подруги о том, что у Всезваны ум мешается. Странная она была, сквозь людей смотрела. Слышала Наумовна, как напевала хозяйка долгую проголосную песню:

"Вот в кого Эльга песенница такая", — подумала Наумовна и к печи подошла.

— Фрейер, зачем погубил его, — шептала Эльга. — Верни его нам, Хель, не твой он.

— Всезвана Первяковна велела её липовым отваром отпаивать, — сказала Зарница. — Сейчас я его из печи выну, дай ей, авось полегчает.

— Гореславушка, краса заморская, спой мне, — больная руку с печи свесила. — Грустно мне что-то стало.

— Спою, спою. Тепло ли тебе?

— Тепло, матушка жарко печь натопила. Забирайся ко мне; ты с улицы пришла, а день студён.

Наумовна посмотрела на Бравовну, та головой кивнула. Залезла Гореслава на печь; тепло тут было, она даже платок сняла и запела песню весёлую, что вместе с другими девками по весне пела. Зарница подала певице крынку с целебным отваром; Наумовна, петь не переставая, напоила им подругу.

Бравовна посудину с липовым отваром обратно в печь убрала, прибралась на столе, мятль под бок сестре подоткнула и села за ткацкий стан полотно доканчивать.

— Ладно у меня прясть да ткать выходит, — сказала она. — Вот, тятеньке новая рубаха будет.

Зазвенела во дворе конская упряжь, послышался голос молодецкий. Соскочила Гореслава с печи, к окну бросилась. Кони ретивые землю рыли, пар из ноздрей над ними клубился. Слава возле них хлопотал в вышитой рубахе и жупане.

— Ой, сижу я тут, а Белёна Игнатьевна думает, что девка-гулёна на реку убежал, — забеспокоилась Наумовна. — Идти мне нужно.

— Брата испугалась? — спросила Зарница. — Не бойся, не тронет он тебя. Посиди хоть часок.

Покорно села Гореслава на лавку, взяла в руки горшок, хотела кашу сварить для Эльги — Бравовна удержала. "Всезвана Первяковна давно уж обед приготовила", — сказала.

Весёлый, румяный вошёл в избу Слава, улыбнулся девкам.

— Хмурень холодком повеял, а кони мои всё так же резвы. Не прокатить ли с ветерком, красавицы? — спросил.

— Поезжай, поезжай, лапонька, — донёсся из сеней голос Всезваны Первяковны. — Я сама с Эльгочкой посижу, мать ведь я ей родная.

— Как же, матушка, одну тебя оставлю? — спросила Зарница, дела свои оставив. — Работы по дому много.

— Ничего, Весёну кликнешь, поможешь, — сказал Бравич и добавил, — знаю я двор, где любоглазая живёт: у плотника Добрыни. Там ли, славная?

Гореслава кивнула.

— С громом, с шумом по Черену прокачу на горячих в яблоках конях и платы не возьму, на зло девкам и парням.

— А от чего ж не прокатиться, — подумала девка, — я больше не Изяславова невеста; больно мне, больно без него, но схорониться в избе я не хочу. Поеду с ним, не подмога я Эльге.