Отступить Белл не мог, а потому собирался всю декаду провести, копаясь в архивных документах. Пусть он потратит на это весь оставшийся отпуск и драгоценные дни пребывания на базе отдыха, но объяснит зазнайке Ахмади и прочим, что гуманитарные науки — полная ерунда. А история из них — самая ерундовая ерунда и сборище бабьих сплетен.

Можно было, конечно, схитрить и закинуть вопрос на «Нинтай», своим заместителям. Они провернули бы всю подготовительную работу, и нито кайса осталось бы лишь обработать результаты их поисков. Но в подобной мелкой нечистоплотности Белл смысла не видел. Нет повода заказывать сеанс связи и загружать подчиненных в их личное время. Командующий базой, конечно, господин и повелитель, властный над каждой минутой жизни младших по званию, но зачем? Вопрос-то ценой в два плевка…

Любому здравомыслящему человеку ясно, что пресловутая история — не наука. Если же кому-то это ясно недостаточно хорошо, то отчего бы и не просветить несчастных? Если профессиональный военный способен за несколько дней найти в ортодоксальной теории зияющие дыры, то ясно, какова цена всей науке.

Нито кайса шлепнул по заднице девку-горничную, та тоненько захихикала и качнула крутым бедром. Одним из достоинств базы отдыха было изобилие подобных девиц. Ни с одной не возникало проблем, любую можно было поманить пальцем и заполучить в свое полное распоряжение. Причем девки все как на подбор отличались молодостью и привлекательностью, не казались потасканными. Для неженатых офицеров это значило очень много.

Бранвен усадил девицу на колено и вновь уставился на экран. Одной рукой он двигал манипулятор, другой исследовал прелести горничной. Прелести отличались свежестью и упругостью, но корабельный журнал показался вдруг куда интереснее. Белл еще раз просмотрел параметры доступности документов, убедился, что работает только с открытыми материалами. Так было интереснее.

Потом он начал проверять, а существуют ли вообще данные, доступ к которым ограничен. Выученные еще в Академии правила поиска и обработки информации сейчас очень пригодились. Впервые в жизни. Тогда Бранвену казалось, что теория защиты информации — очередная ненужная дисциплина в ряду подобных.

Закрытых документов, относящихся к периоду высадки, во всепланетном архиве не оказалось вообще. Он искал их всеми возможными способами — по перекрестным ссылкам, по именам составителей, по цитатам и номерам распоряжений. Ничего. Вся информация была полностью открыта, даже данные по обороноспособности уже лет триста как были рассекречены и свалены в открытых архивах Совета Обороны.

Это настораживало больше, чем требования ввести личный идентификационный номер. На всякий случай Белл проверил даты последних обращений к документам. Все они заканчивались в первых годах пятого века. Почти сто лет до этих данных никому не было дела. Ахмади, должно быть, знал, что выбирает заведомо неразрешимую задачку.

Бранвен оставил в памяти поисковой системы закладки и обратил, наконец, внимание на изнывающую от показной страсти девицу. Впрочем, может быть, и от вполне искренней страсти. Отличная фигура профессионального военного, почти белые, «снежные» волосы до лопаток, привлекательное мужественное лицо… достаточно, чтобы понравиться шлюшке. Светло-серые, почти белые глаза — еще большая редкость, пожалуй, на всю планету второй пары таких не сыщешь. Отцовское наследство, как и волосы.

К сожалению, для того чтобы жениться на дочке кого-то из «тысячников», этого недостаточно. Можно даже пожалеть на досуге, что на Синрин выбирают отцы и братья, а не сами женщины. «Тысячники» же крайне неохотно принимают в свой круг поднявшихся из простонародья. Даже если такой выходец с первых уровней к шестнадцати годам стал командующим базой противокосмической обороны.

Впрочем, в отсутствие невесты с золотой татуировкой между бровей можно ограничиться и дочерью младшего брата какого-нибудь «тысячника». Не вполне то же самое, но случается иногда, что род прерывается, и тогда ему наследуют побочные ветви семьи. Нужно присмотреться, проверить, нет ли подходящих девиц на выданье…

Материалы, связанные с религией, Бранвен просмотрел в последнюю очередь, от полной безнадеги. Кажется, окаянный Ахмади оказался прав. Изложение истории в учебниках никак не расходилось с архивными документами. Но материалы жрецов его удивили и даже слегка испугали. Как всем известно, в первый же год высадки все колонисты приняли истинную веру и законы Мана. Это наша опора, цемент, скрепляющий общество, надежда на спасение в грядущих после смерти мирах. Однако ж, оказывается, что у первых колонистов были какие-то свои верования. Еретические и ошибочные, конечно. До такой степени ошибочные и еретические, что никто и не скрывал их названия и суть. В первые годы жрецы написали два десятка трудов, в мелкий щебень разносящих тезисы старых религий, тем и ограничились. А со временем и труды были забыты — изучали их только посвященные трех старших кругов.

Труды эти мог прочитать кто угодно; правда, желающих ковыряться в текстах, изобиловавших непонятной древней терминологией, не находилось. Бранвен с трудом заставил себя продраться через длинные абзацы устаревших слов и неведомых понятий.

Среди многих вер и суеверий отчетливо выделялись четыре. Каждая была связана с происхождением первых поселенцев. Так, семьи будущих «нихонс» следовали загадочным буддизму и синтоизму, семьи «араби» — некоему магометанству, а крайне немногочисленные «гэлы», предки Бранвена, — с трудом выговариваемому католицизму. Положения ереси предков показались смутно знакомыми. Какая-то часть высказываний в Законах Мана совпадала с ними по смыслу. Буддизм и синтоизм ничего общего, на первый взгляд, с истинной верой не имели.

Над критикой магометанства Белл размышлял дольше всего. Понимал он от силы четверть написанного, но понятое заставляло задуматься. Кажется, вера (или ересь, как посмотреть) была не из тех, что дозволяет последователям легко отказаться от своих убеждений. Более того, похоже, что заметная часть правил не претерпела никаких изменений. Легендарная Фирузе, по призыву которой женщины стали брить головы, чтобы не нарушать обычаев, уж точно была магометанкой. И что? Веру назвали ересью, а обычай остался.