— Чтоб стоял во веки веков вольный Дон! Разом!

Выпили.

— Заводи!

 повел задушевно немолодой голос. Подхватили молодые, звучные — заблажили. Степан махнул рукой, чтоб молодые замолкли.

У стариков получается лучше, сердечней.

Опять властное чувство тоски по родине погнуло казаков книзу — замолкли.

— Ну?— спросил Степан.— Что ж?

— Погодь, батька,— насмешливо сказал Ивашка Поп,— дай казакам слезу пустить.

— Вы уж в голос тада, чего ж молчком-то?

Несколько оживились... Большинство, особенно молодые, с нетерпением смотрели на Степана. Тот ровно не замечал этих взглядов.

— Добре ли укусили, казаки?— спросил он.

— Добре, батько!— гаркнули. И ждали чего-то еще. А батька все никак не замечал этого их нетерпения.

— Не томи, батька,— сказал негромко Иван Черно-ярец,— а то сейчас правда заревут.

Степан поставил порожнюю тару, вытер усы... Полез вроде за трубкой. И вдруг встал, сорвал шапку и ударил ею о землю.

Это было то, чего ждали.

Далеко прокатился над водой мощный, радостный вскрик захмелевшей ватаги. Разом вскочили... Бандуристы, сколько их было, сели в ряд, ударили по струнам. И пошла родная... Плясали все. Свистели, ревели, улюлюкали... Образовался огромный круг. В середине круга стоял атаман.

Земля вздрагивала: чайки, кружившие у берега, шарахнули ввысь в стороны.

А солнце опять уходило. И быстро подвигались сумерки.

Праздник размахнулся вширь: завихрения его образовывались вокруг костров. У одного костра к Степану волокли пленных, он их подталкивал в круг: они должны были плясать. Под казачью музыку. Они плясали. С казаками вперемешку. Казаки от души старались, показывая, как надо — по-казачьи. У толстого персидского купца никак не получалось вприсядку. Два казака схватили его за руки и сажали на землю и рывком поднимали. С купца — пот градом.

— Давай, тезик! Шевелись, ядрена мать!..

— Оп-па! Геть! Оп-па! Геть! Ах, гарно танцует, собачий сын!

А вот группа молодых и старых затеяли прыгать через костер. Голые. Мочили водой только голову и бороду. Больше нигде. Пахло паленым.

«Бедный еж» набрел на эту группу.

— Ммх!.. Скусно пахнет!— И тоже стал снимать с себя кафтан.— Дай я свой подвялю.

Его прогнали. И он пошел и опять запел:

К Степану пришло состояние, когда не хочется больше никого видеть. Он выпил еще чару и пошел к стругам.

Его догнала персиянка. Сзади, поодаль, маячила ее нянька.

— Ну?— спросил Степан не оборачиваясь; он узнал ее легкие шаги.— Наплясалась?

Подошли к воде. Степан ополоснул лицо... Потом стоял, задумавшись. Смотрел вдаль, в сумрак.

Тихо плескались у ног волны; гудел за спиной пьяный лагерь; переговаривались на стругах караульные. Огни смоляных факелов на бортах струились в темную воду, дрожали.

Долго стоял Степан неподвижно.

Какие-то далекие, нездешние мысли опять овладели им.

Персиянка притронулась к нему: она, видно, замерзла. Степан обернулся.

— Озябла? Эх, котенок заморский.— Погладил княжну по голове. Развернул за плечо, подтолкнул: — Иди спать.

Долго еще колобродил лагерь. Но все тише и тише становился гул, все глуше. Только крепкие головы не угорели вконец; там и здесь у затухающих костров торчали небольшие группы казаков.

Вдруг со стороны стругов раздался отчаянный женский вскрик. Он повторился трижды. На стружке с шатром, где находились молодая персиянка со своей нянькой, заметались тени. Громко всплеснула вода — кого-то, кажется, сбросили. И еще раз громко закричала молодая женщина...

Степан проснулся, как от толчка... Вскочил, пошарил рукой саблю и как был, в чулках, шароварах и нательной рубахе, так и выскочил из шатра.

— Там чего-то,— сказал караульный, вглядываясь во тьму.— Не разберешь... Кого-то, однако, пришшучили.

Степан, минуя сходню, махнул из стружка в воду, вышел на берег и побежал.

К стружку пленниц бежал с другой стороны Иван Черноярец.

При их приближении мужская фигура на стружке метнулась к носу... Кто-то помедлил, всматриваясь в ту сторону, откуда бежал Степан, должно быть, узнал его, прыгнул в воду и поплыл, сильно загребая руками. Когда вбежал на струг Иван, а чуть позже Степан, пловец был уже далеко.