— Ну... ну... Да почему же?! Я же говорил!.. Я показывал какие! Тьфу!.. Сейчас я спущусь. Иду. Вася, подожди минут пять... Там путаница вышла... Черти!— Режиссер вышел.

Чудик закурил.

Вбежала красивая женщина с портфелем. На ходу спросила:

— Ну, как у вас?

— Никак.

— Что?

— Не выходит.

— Режиссер просил подождать?

— Ага.

Женщина порылась в столике сценариев, взяла один...

— Может, вам сценарий пока дать почитать? Почитайте пока. Вот тут закладочка — ваш эпизод.— Она сунула Чудику сценарий, а сама с другим убежала. И никакого у нее интереса больше к нему не было.

Чудик положил сценарий на стол, взял цветной карандаш и на чистом листке бумаги крупно написал:

«Нет, не выйдет у нас. С пр. Василий».

Домой Чудик пришел часу в шестом. Шел и ясно себе представил, как он сейчас весело расскажет, как он чуть было не стал киноартистом. Как все будут от души смеяться. (Немое изображение: Чудик рассказывает брату, его жене, детям, показывает, как они репетировали с режиссером; все покатываются со смеху, даже маленький в разрисованной колясочке.)

Чудик дорогой улыбался сам себе.

Едва он ступил на крыльцо братниного дома, как услышал: брат Дмитрий ругается с женой. Собственно, ругалась одна Софья Ивановна, а брат Дмитрий только повторял:

— Да ну, что тут!.. Да ладно... Сонь... Ладно уж...

— Чтоб завтра же этого дурака не было здесь!— кричала Софья Ивановна.— Завтра же пусть уезжает! Чтоб духу его тут не было!..

— Да ладно тебе!.. Сонь...

— Не «ладно»! Не «ладно»! Пусть не дожидается — выкину его чемодан к чертовой матери, и все!

Чудик поспешил сойти с крыльца... А дальше не знал, что делать. Ему стало больно. Когда его ненавидели, ему было очень больно. И страшно. Казалось: ну, теперь все, зачем же жить? И хотелось куда-нибудь уйти подальше от людей, которые ненавидят его или смеются.

— Да почему же я такой есть-то?— горько шептал он, сидя в сарайчике.— Надо бы догадаться: не поймет ведь она, не поймет народного творчества!

Он просидел в сарайчике дотемна. И сердце все болело.

Потом пришел брат Дмитрий. Не удивился — как будто знал, что брат Василий давно уж сидит в сарайчике.

— Вот...— сказал он.— Это... опять расшумелась. Коляску-то не надо бы уж.

— Я думал, ей поглянется. Поеду я, братка.

Брат Дмитрий вздохнул... И ничего не сказал.

Домой Чудик приехал, когда шел рясный парной дождик. Чудик вышел из автобуса, снял новые ботинки и побежал по теплой, мокрой земле — в одной руке чемодан, в другой ботинки. Подпрыгивал и пел громко:

С одного края небо уже очистилось, голубело, и близко где-то было солнышко. И дождик редел, шлепал крупными каплями в лужу; в них вздувались и лопались пузыри.

В одном месте Чудик поскользнулся, чуть не упал.

Звали его — Василий Егорович Князев. Было ему тридцать лет от роду...

Сельсовет. Непомерно большие, мягкие кресла, большой стол, большие диаграммы, плакаты на стенах...

В кресле, почти утонув в нем, ежится Бронька Пупков. Над ним — строгий предсельсовета, в новенькой военной гимнастерке, при ордене Красной Звезды и трех медалях.

— Ну, так што будем делать-то? Бронислав?..

Бронька морщится.

— Ну, што, што?

— Долго будем историю искажать?

— Та-а...

— Не «та-а», не «та-а»... Ты скажи прямо: прекратишь это или нет?

— Та-а чего там!..

— Ничего! Ты дурак или умный? Для чего тебе это надо?

— Ну, все, прекратили. Ты у нас один — умница. Еще дураком обзывает...

— Кто же ты!

— Если ты председатель сельсовета, так тебе можно оскорблять личность? Врежу счас пепельницей... за оскорбление...

— Ты историю оскорбляешь!.. Я же тебя счас посадить могу...

— Скажет. Интересно, по какой статье?

— За искажение истории...

— Нет такой статьи.

— Найдем!

— Один такой — нашел... Найдет он. Сам загудишь раньше меня.

— Ну што делать с этой дубиной!.. Неохота ведь сажать-то...

— Не сажай.

— Ты даешь слово, что прекратишь эту свою глупость?

— Даю, даю.

— Смотри, Бронислав!..

— Смотрю.

Когда городские приезжают в эти края поохотиться и спрашивают в деревне, кто бы мог походить с ними, показать места, им говорят: