Шрифт:
— Чем она тебе так уж?..
— Она какая-то надежная. Я бы с ней не пропал. Мне с ней легко как-то. Увижу ее, радуюсь, как дурак. Прямо, как праздник сделается. И вот ты же заметил: я сразу остроумный какой-то становлюсь, жизнерадостный... Счас уж — какое горе, и то... вспомнишь про нее, легче становится. Я бы с ней хорошо прожил.
Иван прилег на кровать. Закурил. Непонятно, то ли слушал брата, то ли думал о чем-то своем.
— А так просто жениться — лишь бы жениться — неохота. Вон ребята женются... Год-два поживут — и уже надоели друг другу. Он норовит, как бы скорей из дому да выпить с дружками, она — ругается. И как скоро ругаться выучиваются! Так поливает, другой старухе не угнаться. Что за жизнь?.. Ни себе, ни людям. Охота не так.
— Всем охота,— сказал Иван.— Не всегда получается. Ты сам крепко виноват: смеются над тобой люди...
— Они ж не со зла.
— Какая разница. Доверчивый ты, душонка добрая и та... вся открытая. А есть любители — кулаком туда ткнуть. Тоже не со зла, а так — от скуки: интересно посмотреть, как скорчишься.
— Да меня вроде ничего... любят.
— Хм...
— Так ведь и я их люблю! Оттого иной раз и выкинешь какую-нибудь штуку, чтобы посмеялись хоть. А то ходют как сонные... Жалко порой делается.
— Мало били... не рассуждал бы так.
— Тебе что, часто попадало?
— Я так, к слову.— Иван поднялся. Прошел к порогу, бросил окурок в шайку.— Это хорошо, что ты парень веселый. Но иногда надо и зубы показать. А то заласкают, как... собаку шалавую, и последний кусок отнимут, и ничего не сделаешь. Пора это понимать, тебе уж, слава богу, двадцать шестой годик — не ребенок.
Помолчали.
Иван прошелся по избе, остановился у окна.
— Тишина на улице... Ни песен, ни гармошки. Как повымерло все.
— Наработались люди — не до песен.
— Раньше-то что, не работали, что ли?
— Молодежи больше было.
— А где Ванька Свистунов? Тоже уехал?
—. Ванька милиционером работает. Участковым. А живет в районе. Хорошо живет, дом недавно себе поставил.
— А Ногайцевы ребята?.. Колька, Петька.
— С Петькой я вместе в армию уходил. Меня-то в первый же год помяло в танке, а он дослужил. Отслужил и завербовался куда-то. Не знаю даже где. А Колька на агронома выучился, тоже в районе живет.
— Нда-а...
— Да жить можно!— сказал Сеня, словно возражая кому.— От самих себя много зависит. Бежали-то когда? Когда действительно жрать нечего было. Счас же нет этого. Так уж... разбаловались люди, от крестьянской работы отвыкли. Учиться многие едут. Вот и нет никого. Ужинать будешь?
— А ты?
— Я не хочу что-то.
— Я тоже.
— Ты где был-то?
— К Ваське Девятову заходил. Чего-то мне, Сенька, мысли всякие в башку полезли... Шел счас дорогой, раздумался...
— Какие мысли?
— Всякие. Нехорошо как-то стало.
— Залезла бы тебе одна мысль в голову — вот было бы дело.
— Какая?
— Остаться здесь. Я не из-за себя, а так... вообще. А чего? Все равно же... семьи там нету...
— А ты сам не подумывал уехать отсюда?— спросил Иван.
— Нет. Я один-то год в армии и то едва прослужил — тянет домой.
— Привык бы. Меня первое время тоже тянуло....
— Сам же говоришь: покос снится.
— Покос снится. Вообще, какой бы сон ни увидел — все я вроде вот в этой избе.
Помолчали.
— Он сколько в больнице лежал?
— Месяц. Потом меня вызвали: вези, говорят, домой.
— Он знал или нет, что у него...
— Нет. Может, догадывался последнее время. Один раз, недели за полторы, подозвал к себе и говорит: «Я знаю, у меня рак». Я успокоил его, бумажки всякие начал совать — вот, мол, гляди, тут написано. Меня в больнице научили. А последние три дня знал, что умирает...
— Что говорил?
— Ничего. Молчал. Тебя ждал...
— Пораньше бы телеграмму-то дал.
— Я думал, поживет еще. Кхах... Не надо про это... Забудешься — вроде ничего, а как... это... Лучше не надо.
— Не буду.
— С семьей-то почему не получилось?
— Та... длинная история. И поганая. Спуталась она там с одним... На работе у себя. Ну ее к... Тоже не хочу об этом.
— Любил?
— Дочь жалко... Иной раз подкатит вот сюда — хоть на стенку лезь.
— Видаешь ее?
— Переехали они... В другом городе. Не надо, Сеня.
Долго молчали.
— Остался бы здесь, правда.