Оказалось, что наберется.

– Невозможно, – повторил Замбо, успокоившись, что на сегодня, по крайней мере, хоть на часть дня, выпивкой он себя обеспечил. – Перестану – созрею для психиатрички.

Я мог бы сказать ему, что он и так созрел, но какой прок.

– В психиатричку я не согласен! – категорично замотал головой мой друг. – Лучше сдохнуть в кабаке, чем попасть в психиатричку!

– Тогда тебе будут шептать на ухо разные невидимки…

– Анонимные идиоты! – уточнил Замбо. – Даже имени не знаешь, чтобы выматерить.

Потом философски, так как вино уже начало оказывать на него успокаивающее действие, добавил:

– Пусть шепчут. Фиг с ними…

Это напомнило мне об одном контуженном. Я встретил его в одном из придорожных кабаков несколько месяцев назад. Возвращаясь с репортерского задания, я присел за единственный столик перед корчмой: наш грузовик забарахлил, пришлось ждать, пока устранят поломку.

Напротив уселся средних лет мужчина в потрепанной военной форме. Он сидел опустив голову, уставившись в одну точку. Сначала я подумал, что он пьян. Потом, когда мы обменялись парой фраз, понял, что это не так. Мы выпили по рюмке ракии, и он рассказал мне о своих перипетиях. Будучи поручиком, он попал на фронт в самом начале войны. Был контужен попавшим в окоп снарядом, оказался в госпитале.

– Там меня поставили на ноги. Да вот здесь не утихает…

– Что не утихает? – спросил я.

– Какофония. Все время как эхо.

– Разрывы снарядов?

– Нет. Это не разрывы, скорее духовая музыка… Я слышу военные марши…

– И отчетливо?

– Совершенно отчетливо… Вот и сейчас…

Наклонив голову, словно вслушиваясь в какофонию, грохотавшую у него в голове, он тихим и хриплым голосом запел:

– Та-та, та-та-та-та, та-та-та-та, та-та, та-та…

Близился вечер, а шофер все еще возился с грузовиком. Вокруг было тихо, распустившиеся деревца легко покачивались в уже остывшем небе. А человек возле меня сидел, склонив голову, словно в дреме. Я знал, что он не спит – вслушивается в грохот военных маршей.

Как Замбо вслушивается в идиотское, с ума сводящее бормотание. Как я вслушиваюсь в надоедливый шепот своего монолога. И слышу отшумевшие голоса и заглохшие слова. Или один из давно забытых мотивов, навевающих грусть и погружающих в пустоту былого, в дни моей молодости:

– Ты должен подарить мне эту картину, – сказал я.

– Она действительно тебе нравится?

– Если не нравилась бы, не просил.

Картина и вправду зачаровывала меня. На ней был изображен весьма прозаический городской пейзаж – поникшие деревья, две белые постройки-камбалы, а над ними хмурое дождливое небо. Но пейзаж был в полном созвучии с моим циклом городских стихов, с моим меланхолическим настроением, а может, со строем моих любимых песен:

– Она твоя, – с царственным видом изрек Никола. Но, чтобы я немедля не утащил ее, добавил:

– После того, как я ее закончу.

– Разве она нуждается в завершении?

– Посмотри на ограду на переднем плане: я нанес лишь несколько мазков.

Здесь было еще три его работы – только что начатых. Остальные, стоящие у стенки, принадлежали другому художнику – хозяину мастерской. В этой мастерской Никола был временным постояльцем и рисовал лишь тогда, когда хозяин отсутствовал.

Хозяин, как и его постоялец, недавно окончил Художественную академию, собственно, и знакомы мы были именно по академии. Они были совершенно разными людьми, первый – практичный, осторожный и совершеннейшая бездарь, второй – талантливый, необузданный и вертопрах. И все же их связывала странная дружба, может быть, именно потому, что каждый обладал качествами, импонировавшими другому.

– Своим жестом ты просто вынуждаешь меня тряхнуть мошной, – вздохнул я.

– Ну… если у тебя осталась хоть капля совести…

Пиршество состоялось в ближайшей корчме, приглашены были всего две персоны, так как хозяин мастерской отсутствовал. События развивались стремительно, то бишь на голодный желудок, а потому вскоре Никола вытянул свою худющую шею с выпирающим кадыком, мечтательно закрыл глаза и затянул свою любимую песню:

У него был несколько сиплый, но приятный голос, поэтому я не решался подтягивать своим фальшивым козлетоном. Однако, когда кто-то распевает, а ты вынужден только слушать, это начинает надоедать.