— Простите, — всхлипывая, извинялась она. — Простите меня, отец Бернар. Это все от бессонницы.

— Мне нечего вам прощать.

— Если бы я только могла больше любить его! Но это было так тяжело.

— Я знаю.

— Он бывал таким несносным! Порой мне хотелось его ударить, и когда это случилось — весь этот ужас, — у меня было чувство, что это по моей вине…

— Вы не хотите исповедоваться?

— Что? — она посмотрела на меня снизу вверх, испуганно моргая. — Нет. Нет-нет, — сказала она, быстро придя в себя. — В этом нет нужды.

— Вы уверены?

— Мне нечего скрывать, отец мой, — отрезала она. — За этим вы и приехали? Чтобы узнать, не я ли его убила?

— Чтобы узнать, кто его убил. И потому я должен узнать все до конца. Вы же умная женщина, Иоанна, вы должны понимать. Как бы вы поступили на моем месте?

Она снова посмотрела на меня, и ее враждебность исчезла. Я видел, как она сходит у нее с лица. Медленно кивнув, она открыла рот, собираясь заговорить, но ее перебил гомон возбужденных голосов. Казалось, он доносится не из соседней комнаты, а издалека. Похоже, там разгорался спор.

Встревоженные, мы с Иоанной вопросительно переглянулись и поспешили во двор узнать, что случилось.

Блаженный Августин однажды написал: «Все вещи равно существуют для слепого и для зрячего. И слепой и тот, кто имеет зрение, стоя в одном и том же месте, окружены одними формами вещей; но для одного они присутствуют, а для другого отсутствуют, но не потому, что вещи сами к одному идут, а от другого удаляются, но по причине разницы в глазах».

А я обнаружил, что сие наблюдение справедливо также и для двух зрячих. Один из них может смотреть и видеть человека ли, вещь или событие, а другой может сначала увидеть то же самое совершенно иное. Так и случилось, когда мы с вдовой вышли из дома. Мне показалось, что мои стражи, собравшись во дворе, затеяли какую-то игру, потому что они были веселы и вели себя непринужденно. Они спешились и пустили по рукам бурдюк с вином. Иоанна, наоборот, увидела отряд вооруженных солдат, угрожающих ее дорогой подруге Алкее. Я догадался об этом по тому, как она стиснула мне руку и спросила: «Что они делают?» — срывающимся от страха голосом.

— Делают? — переспросил я. — Вы о чем?

— Вон те мужчины!

— Они меня охраняют.

— Они напали на нее!

— Вы так думаете? — Взглянув туда снова, я увидел пожилую женщину, пытавшуюся отнять меч у одного из солдат, который с успехом уворачивался от ее рук. Другой солдат схватил ее сзади, а потом рухнул на землю с гримасой притворной боли, под громкий смех товарищей, когда она, обернувшись, слабо шлепнула его по запястью. — Мне кажется, это она на них напала.

Тем не менее я подошел и поинтересовался причиной веселья.

— О, отец Бернар, она говорит, чтобы мы убирались! — Подобное требование было, очевидно, воспринято людьми ратной профессии как очень смешная шутка, как нечто недостойное внимания. — Я ответил ей, что мы подчиняемся только приказам сенешаля!

— Это Алкея, — пробормотал отец Поль, вышедший следом. — Алкея, в чем дело? Эти люди приехали со мной.

— Отец мой, добро пожаловать. Им мы тоже рады. Но они испугали Вавилонию. Она спряталась на горе. Она не спустится, пока они не уедут.

— Но ведь уже поздно! — воскликнула Иоанна. — Она должна спуститься.

— Она не спустится, — повторила старуха.

Взглянув на нее, я с удивлением отметил, что в ее манере нет ни вызова, ни властности; ее лицо имело покойное выражение, а голос, хотя и по-стариковски хриплый, казалось, тепло потрескивает, словно огонь в очаге. У нее были ярко-голубые глаза, что редкость в этих местах, и невинный, как у младенца, взгляд.

— Вы высокий мужчина, отец мой, — сказала она. — Я никогда не видела таких высоких монахов.

— А вы маленькая женщина. — Я вынужден был отвечать в том же ребяческом духе. — Хотя я встречал и поменьше.

— Это отец Бернар Пейр из Пруя, — вмешался священник. — Ты должна проявлять почтение, Алкея, ибо он инквизитор еретических заблуждений, большой человек.

— Это заметно по размерам его свиты. — Я уверен, что Алкея и не думала иронизировать; тон ее был вежлив и серьезен. — Добро пожаловать, отец Бернар. Для нас это великая честь. — И она низко поклонилась.