Определить точное время этого происшествия было трудно, но сенешаль был убежден, что это случилось в день смерти отца Августина. Портрет незнакомца тоже был несколько расплывчат. «Большой и волосатый, с огромными зубами и красными глазами» — так передал сенешаль слова детей. И все же он разослал это всем королевским чиновникам в нашей провинции, — вместе с описанием мужчины, которого Лили видела близ пшеничного поля. Я не питал иллюзий насчет пользы столь неполного effictio, но Роже был доволен.

— Мало помалу, — сказал он, — шаг за шагом. Мы знаем, что их было по меньшей мере трое: один ушел по горам в Каталонию; один — на восток, к морю; один — на север. Тот, который направился на север, был большой и волосатый. Тот, что двинулся на восток — бросил свою лошадь.

— Лошадь епископа, — поправил я. — Может быть, потом он пересел на свою собственную? Лили не видела лошади. Была ли лошадь у ручья похожа на лошадь епископа, или убийцы, придя в Кассера пешком, скрылись на ворованных лошадях?

Роже нахмурился.

— Напасть на пятерых верховых… — пробормотал он. — Это слишком опасно, если только ты сам не верхом.

— У них были луки, — заметил я.

— Все равно…

Вот тогда-то я и познакомил сенешаля с моими идеями насчет предателя из числа стражников отца Августина. Мы согласились, что, отражая внешнее нападение, солдаты могли не заметить угрозы внутренней — пока не стало слишком поздно. Им могли нанести удар в спину. При этих обстоятельствах можно было обойтись и без лошадей.

— Отец Бернар, да вы как есть разбойник! — восхищенно воскликнул Роже. — Это могло бы все объяснить.

— Почти все.

— Предоставьте мне описания двоих подозреваемых — Жордан и Моран их зовут? Подробное описание, а я сообщу всем, кому только можно.

— Еще мы должны выяснить, чем они занимались в последнее время, с кем общались, какие дома посещали.

— Точно. — Сенешаль дружески хлопнул меня по спине. — Расспросите их товарищей, и если они назовут какие-нибудь имена, то тащите их ко мне.

Итак, меня обременили еще одним сложным поручением, и это в момент, когда Святая палата Лазе практически прекратила свою работу. К счастью, я получил известие от епископа Ансельма, что Главный инквизитор Франции уведомлен о кончине отца Августина и усердно ищет ему замену. Я знал, что это дело долгое и трудное, ввиду постигшей моего убиенного патрона судьбы, и у меня было мало надежды получить помощь до следующего года. Но я приободрился, потому что просьбу мою рассматривали важные персоны, от которых зависело ее выполнение.

Я думаю, вы не осудите меня за то, что, имея столько забот, я отказался принять Гримо Собакка, который явился наутро после моего приезда из Кассера. Вы помните Гримо? Это наш осведомитель, которому отец Жак поручал задания известного рода, — человек, оговоривший Иоанну и ее друзей, назвав их «еретичками». И посему я не захотел доставлять ему удовольствия и не велел пускать его в Святую палату.

Но он, однако, проявив свойственную ему настырность, прилип ко мне на улице, когда я возвращался в обитель.

— Отец мой! — закричал он. — Я должен с вами поговорить!

— Меня не интересует ваша ложь, Гримо. Прочь с дороги!

— Это не ложь, отец мой, нет! Только то, что я слышал! Вы будете мне за это благодарны, клянусь честью!

Хотя мне и не хочется отличать этого мерзкого субъекта, представляя его effictio, я думаю, что описание его внешности может проиллюстрировать зло его души, ибо вид его вызывал не меньшее отвращение, чем его моральная растленность. Его жирная прыщавая кожа, его багровый нос, его тучность — все это свидетельствовало о чревоугодии, невоздержанности, неумеренности. От лени тело его сделалось дряблым; зависть понуждала ныть и жаловаться. Он был похож на ибиса, что чистит себе кишки собственным клювом.

— Отец мой! — воскликнул он, когда я попытался обойти его. — Я узнал кое-что о смерти отца Августина! Я должен поговорить с вами с глазу на глаз!

Услышав эти слова, я, конечно, вынужден был уступить его просьбе, ибо я не хотел обсуждать этот вопрос на людях. И вернулся с ним обратно в Святую палату, усадил его в комнате старшего инквизитора и грозно над ним наклонился.

— Будь я не так занят, Гримо, я бы арестовал вас за клевету, — сказал я. — Те женщины из Кассера не еретички и никогда ими не были. И на вашем месте я бы как следует подумал, прежде чем оклеветать кого-то еще, потому что в следующий раз я буду не столь милосерден. Вам понятно?