В поезде уже никто не прятался от жары, напротив, к вечеру становилось прохладно, и пассажиры рылись в своих пожитках, чтобы отыскать что-нибудь тёпленькое. Впрочем, это обстоятельство нисколько не расстраивало их, они даже были рады этому.

— Скоро приедем, — доносилось всё чаще и чаще.

Паровоз, стал останавливаться на остановках всё чаще и чаще и наконец, остановившись, испустил весь свой пар в небо и успокоился.

— Поезд прибыл на конечную станцию — Ленинград! — выкрикнул проводник, и затихший вагон снова пришёл в движение.

Чемоданы, котомки, мешки, люди — всё это смешалось в единую массу, завыло, замелькало и затолкалось. Сашенька в испуге спрятался за маму и наблюдал, как эта масса постепенно вырывается из вагона и растворяется за его пределами. После того, как лавина пассажиров исчезла, и ребёнок пришёл в себя, Маша собрала свои нехитрые пожитки, взяла сына за ручку и вышла на платформу. Сырой и прохладный воздух заполнил её лёгкие и растворился в крови. Вот он её родной город! Как долог оказался к нему путь, и как приятна оказалась встреча! Наконец-то она, коренная ленинградка, хозяйка этого великого города вернулась домой.

Однако, если Маша была переполнена эмоциями, вернувшись в Ленинград, самому городу её возвращение было абсолютно безразлично. Город жил своей жизнью и даже не замечал своей хозяйки. Горожане проходили мимо и недобро поглядывали на женщину с ребёнком, вид которых резко отличался от общей массы. Если лицо Маши было переполнено радостью, глаза светились, а кожа лоснилась, то о жителях города этого сказать было невозможно. Их тусклые глаза ввалились глубоко в глазные впадины и ничего кроме скорби не излучали. Кожа на их лицах не лоснилась, а как лохмотья болталась, держась неизвестно на чём. Мяса на людях видно не было. Кости были обтянуты серой дряблой кожей, на которой была надета такая же серая и старая одежда. Эти люди шли очень медленно и часто останавливались передохнуть, хотя ничего тяжелого у них не было.

Мама с сыном увидели, как одна старушка остановилась и села прямо на поребрик дороги отдыхать. Маша подошла к женщине, чтобы помочь ей.

— Бабушка, вам помочь?

— Какая я вам бабушка, мне четырнадцать лет! Не надо мне помогать. Сейчас отдохну и пойду дальше.

Маша отскочила от девочки, которую приняла за бабушку, как ошпаренная. Та проводила её недобрым взглядом. Теперь Маше всё стало ясно. Теперь она поняла, почему жители города смотрят на неё недружелюбно. Она, хозяйка города, коренная ленинградка, перестала быть таковой. Теперь они, эти серые, полуживые люди были хозяевами города, и только они имели право называться коренными ленинградцами. Вот почему они смотрят на всех приезжих недружелюбно, они боятся, что кто-то отнимет от них эту привилегию. Маша, поражённая тем, что её статус так резко изменился, стояла и не знала куда идти.

— У вас что-то случилось? — подошёл к ней милиционер.

— Нет, ничего, — ответила она. — Я приезжая. Приехала к своей маме. Она у меня коренная ленинградка.

— А где ваша мама живёт?

— На Фонтанке, дом пятьдесят три.

Милиционер такой приятный и учтивый неожиданно поменялся в лице.

— Это туда, — сказал он, показывая рукой вдоль Невского проспекта. — Только там…

Милиционер вдруг осёкся, не договорил фразу, отдал честь и удалился. Маша непонимающе посмотрела на стража порядка, пожала плечами, взяла сына за руку и пошла. Собственно, ей не очень-то нужна была помощь. Она и так прекрасно знала, куда следовало идти.

Поход от Московского вокзала до Фонтанки даже по очень завышенным меркам должен был занять минут двадцать, но для молодой женщины, он растянулся на полтора часа. Дело в том, что Маша, человек, побывавший на фронте, никогда не видела немцев. Нет, в полку, где она проходила службу, иногда появлялись немцы. Это были языки. Разведчики приводили их к командиру полка, там их допрашивали и увозили в штаб армии. Медсестре госпиталя увидеть противника, как говорится, вживую, шансов вообще не было, ну разве что при допросе наши сильно перестараются и вести пленного в таком виде было неудобно. Тогда языка под усиленной охраной доставляли в госпиталь, чтобы пленный денька за три-четыре принял хоть какой-то человеческий вид.

Здесь, в Ленинграде, немцы были другими. Во-первых их было очень много. Практически на каждом строящимся объекте работали пленные. Во-вторых, они не были похожи на врагов. Они улыбались и пытались заговорить с кем-нибудь из прохожих. Охрана не мешала этому, и пленные выменивали на свои атрибуты военной формы хлеб, табак или какую-нибудь безделушку, Немцы всегда улыбались, и казалось, что они были больше русских рады, что война заканчивалась. Только в одном случае поведение пленных резко менялось. Это происходило, когда их взгляд встречался с коренными ленинградцами, с этими полуживыми людьми с серыми недобрыми лицами со впалыми тусклыми глазами. Пленные, натыкаясь на этот взгляд, неизменно опускали глаза вниз и виновато отворачивались от ленинградцев.

Маша не заметила, как дошла до своего дома. Они с Сашенькой остановились у забора с колючей проволокой и стали рассматривать пленных, работающих на стройке. Один высокий немец подошёл к забору, просунул через проволоку руку и подал ребёнку гильзу.

— Русиш киндер, бери! Это свистулька.

Саша вопросительно посмотрел на маму.

— Это маленькая игрушка. Кляйне. Ферштейн? — продолжал пленный.

Маша посмотрела на гильзу, на немца, а потом на здание своего дома. За фигурой немца возвышалась коробка фасада с пустыми глазницами окон. Кроме внешней стены от здания ничего не осталось. Лицо девушки осунулось и стало серым, глаза ввалились куда-то внутрь и потускнели, она вся задрожала и закричала: