— Ну и что?

— Как что? Из этого следует, что после посещения музея подозреваемым, в нём была женщина.

— Во-первых, не подозреваемым, а обвиняемым, а во-вторых, почему вы считаете, что след от каблучка оставлен после посещения музея вором-рецидивистом Ивановым, а не до его?

— До его фотография находилась за стеклом в стеллаже.

— Но почему вы считаете, что на эту фотографию не наступили, когда этот стенд делали?

— Да потому, что сторож рассказал, про двух женщин, которые входили в музей, после того, как Иванов вышел из него.

— В деле об этом никаких сведений нет.

— А вы допросите сторожа.

— Зачем, товарищ прокурор, ведь и так всё ясно.

— Затем, что если после обвиняемого в музее были ещё кто-то, то погром устроить могли и они.

— Там ещё бригада оперативников была, может быть мне и им обвинение предъявить?

— Может быть и им, — задумчиво сказал Кузьма. — А это что у вас такое, тряпкой закрыто.

— Это вещественное доказательство: бюст товарища Сталина и кубок, которым он был разбит.

— Отпечатки пальцев с кубка сняли?

— Зачем?

— Затем, что так положено! — уже на повышенных тонах сказал Кузьма.

— Я не понял, вы из прокуратуры или из адвокатуры? — взмолился следователь.

— Из прокуратуры. Поставлен надзирать за работой милиции. Снимите с кубка отпечатки и ещё раз допросите сторожа.

— Слушаюсь, товарищ прокурор. Хочу поставить вас в известность, что я буду на вас жаловаться. Вы не надзираете, а мешаете мне проводить следственные действия.

— Как вам будет угодно.

Кузьма вышел от следователя злой и направился в следственный изолятор, чтобы поговорить с Николаем.

Кузьма не виделся с товарищем с тех пор, как тот прибежал к нему и сообщил, что над командиром сгущаются тучи. Теперь он встретил своего друга и боевого товарища в камере для допросов следственного изолятора.

— Не думал, что мы с тобой встретимся в такой обстановке, — сказал Кузьма.

— Значит, этот гад остался жив.

— Выходит, что так.

— Значит наша война ещё не закончена.

— В тюрьмах не воюют, — возразил Кузьма.

— Это как сказать. Васька свою войну воевал в лагере и чуть не был расстрелян. А я надеюсь, что отделаюсь сроком. Сколько мне дадут?

— Лет пять, если я докажу, что бюст разбил не ты, а если не докажу…

— Ну, это понятно. Ты решил что-то доказывать?

— Конечно. Ты думаешь, твой адвокат это сделает?

— На войне у каждого своя работа. Я должен сидеть, а ты должен найти его, тогда и я выйду.

— А если не найду?

— А если бы Ваську расстреляли до того, как мы его спасли?

— Это было на войне.

— Мы тоже на войне. Я вор-рецидивист, ты прокурор, какая между нами связь? Только приблизься ко мне, не заметишь, как сам за решёткой окажешься. Я запрещаю тебе заниматься моим делом.

— Кто ты такой, чтобы мне приказывать?

— Жаль, его нет вместе с нами, он бы мог приказать.

— Он бы мог, — согласился Кузьма.

— Ты его хорошо спрятал?

— Будь спокоен.

— Кроме тебя ещё кто-нибудь знает?

— Твоя жена.

— Вот и береги себя и мою жену. От ваших жизней зависит и его судьба.

— За меня и за Машу не беспокойся. Только ты мне тоже не безразличен.

— Гражданин начальник, вы уже надоели мне. Прикажите отвести меня в камеру.

— Николай, перестань, давай всё обсудим.

— Я ещё раз тебе повторяю, если я вор и ты прокурор начнём сейчас что-то обсуждать, то закончим это обсуждение на нарах. Всё. Я устал и хочу в камеру.

Николай встал, подошёл к дверям и стал барабанить по ней руками.

— В камеру, отведите меня в камеру! — закричал он.

Кузьма, нехотя, нажал на кнопку звонка. В камеру вошёл конвоир.

— Уведите, — тихо сказал Кузьма.

Визит прокурора к вору-рецидивисту Ферзю не остался незамеченным. Начальник долго не мог понять, почему его новый сотрудник так заинтересовался совершенно заурядным и неинтересным делом. Однако, сопоставив первое задание нового прокурора по делу "ППЖ", приглашение этой особы к себе на новоселье и заинтересованность в судьбе сожителя этой "ППЖ", а именно стремление усадить его за решётку, ставили всё на своё мнение.