Ужасный случай со мной вышел: полгода назад я попросил его договориться для меня о встрече с одним человеком. Он сказал, что все сделает, и куда-то пропал.

Мы с ним были в начале дружбы. Очень хорошо общались на конференциях. Один раз я был у него в гостях. А потом в гостях у его друга, и он там тоже был – общая компания. Мы были соседи по загородному житью.

Я его звал Евгений Федорович, как-то с разгону, а он все требовал Женя, ты.

Вот. Он пропал, не звонит, я думаю – ну что я буду напоминать. Нет так нет, не вышло, значит.

Но месяца полтора назад он позвонил. Продиктовал телефон, сказал, чтоб я на него сослался. И извинился, что так долго пропадал. Сказал, что был в больнице.

– Да? – сказал я. – А что с вами, Евгений Федорович?

– Мы же с тобой на «ты», – сказал он. – Женя меня зовут, понял?

– Женя, что доктора говорят? – сказал я.

– Ничего хорошего, – сказал он.

– Ну, перестань, – сказал я.

– Да нет, – сказал он. – Правда, совсем плохо.

– Ну, ты все-таки выздоравливай, – сказал я.

Мы попрощались, я нажал отбой. И тут до меня дошло, что, наверное, на самом деле все очень плохо. Захотелось ему позвонить и сказать: Женя, давай увидимся. Я нажал вызов, но тут же подумал: нет, так нельзя. Я ему скажу: давай увидимся – и тем самым подтвержу, что он правда скоро умрет. Невозможное дело. И снова нажал отбой. Решил подождать немного.

Да.

На отпевании было очень скорбно.

А на поминках – весело.

Женя Сабуров читал свои стихи с экрана. Мы ему аплодировали.

Всегда бы так. Всем бы так.

Иногда смотришь какой-нибудь альбом репродукций и читаешь: картина пропала во время Второй мировой войны. Да, много погибло, конечно. Но немало тайком вывезено, и не только картин. В 1970 году я держал в руках и пораженно листал переплетенный в красный сафьян т. н. лейпцигский экземпляр библии Гутенберга. Эта книга (точнее, книги – это два тома) стояла в шкафу в кабинете заведующего отделом рукописей библиотеки МГУ. Слышал я многозначительные намеки насчет знаменитых «Каменотесов» Гюстава Курбе. Наверное, судьба многих исчезнувших творений такая: либо сгорели в бомбежках, либо молча лежат в тихих местах.

Но было и смешнее. В смысле, кошмарнее-абсурднее.

Знаменитый поэт-песенник Михаил Львович Матусовский рассказывал, как он летел из Германии на самолете, перевозившем трофеи для одного крупного военачальника. Майора Матусовского и еще нескольких офицеров просто прихватили с собой.

Самолет был набит под завязку всяким антикварным добром. Картины были повсюду, просто кипами и внавал.

Летели очень низко, над лесистыми горами. Самолет болтало. Офицеров с непривычки тошнило. Что делать? На пол ведь не поблюешь.

– Когда совсем было нехорошо, – рассказывал Михаил Львович, – вытаскивали картину подходящую, небольшую, вот такую примерно. – Он показывал прямоугольник в полметра шириной. – Брали ее за раму, сапогом выдавливали холст и из него сворачивали такой кулек… блевали туда и наружу выкидывали. Рамы потом тоже выкинули, на всякий случай.

– И много вы их так? – спросил я.

– Да не я один, – сказал М. Л. – Нас человек пять было. Каждый, наверное, штуки по две, по три…

– А вы их не запомнили? – спросил я.

Он долго и добродушно смеялся.

Наташа вернулась из командировки и только вошла в квартиру, как зазвонил телефон. Она по звуку звонка поняла, что из больницы, и схватила трубку, обмирая.

Да, это звонил доктор. Он сказал, что папа явно пошел на поправку: пришел в себя, уже сам глотает и все время спрашивает о ней.

– Удивительно крепкий организм, – сказал доктор.

– Ох, а я так перепугалась, – сказала Наташа. – Я скоро приеду.

– Я сегодня дежурю, – сказал доктор. – Увидимся.

– Да, да.

Она повесила трубку, села на диван и поняла, что все эти дни ждала конца, и заплакала от стыда за это. Поняла, что в командировку уехала специально, чтобы все случилось без нее, чтобы все сделали старшая сестра и брат – пусть приехал бы из Праги, ничего, не развалился бы. Потому что у них свои семьи, своя жизнь, а она, любимая, обласканная, избалованная сорокапятилетняя младшенькая – при папе. Началось еще когда мама была жива: у папы давление, у папы сердце, папа расстроится. А когда мама умерла – сначала инфаркт, потом еще один, потом санаторий, потом два раза в день прогулки в парке, поездки на дачу, лечебная физкультура, и врачи, врачи, врачи, и как только она придет в гости к подруге или останется на кафедральное чаепитие, тут же телефонный звонок: я как-то неважно себя чувствую.