Нет, не все. Рассказывала Марина просто и толково, не жеманилась, не драматизировала. Иногда даже улыбалась смущенно: двум из трех подруг, Марине в том числе, пришлось убегать в одних колготках – их связанные джинсы остались висеть на окне. (У третьей подруги была юбка.) Вот эта улыбка что-то в Юре определенно перевернула. Закончив с протоколом, он неожиданно для себя задал Марине Олеговне один не относящийся к делу вопрос. И получил простой и ясный ответ. Дело в том, что в зрительном зале в тот день сидел ее хороший знакомый. Просто хороший знакомый. Однокурсник. Но он специально пришел на спектакль из-за нее. Позже в протоколах он проходил как «труп-номер-такой-то-автобус», то есть был в числе тех, кто умер до или во время операции и находился в печально известном автобусе номер двенадцать. Две огнестрельные раны – в грудь и живот. В общем, сказала Марина, глядя Юре в глаза, пока она не хочет ни с кем встречаться.

Юра почувствовал, что краснеет. Или бледнеет.

– Нет, я не имею в виду, что это ваши люди, – поправилась она. – Просто если бы не я, он сидел бы дома. И был бы жив. Понимаете?

– Понимаю, – сказал Юра.

Уже дома он вспомнил, что с Шурочкой своей познакомился тоже во время субботника. Не «черного», обычного.

Через две недели Марина позвонила сама – у нее была его визитка, он раздавал их всем свидетелям. Она сказала, что вспомнила кое-что еще по делу и могла бы при встрече рассказать.

На следующий день они ужинали в «Манеже», а потом гуляли по набережной. О «Норд-Осте» не было сказано ни слова. Вечер пролетел, как комета. Кроме улыбки, в самом деле, очень милой, у Марины нашлось немало других достоинств. Замечательная девушка, одним словом. Когда-то серьезно занималась спортом, брала городские и общероссийские кубки по гимнастике, при этом знает, как звали цыганку, у которой Пушкин устраивал «мальчишник» перед свадьбой, бесконечно уважает Жюля Верна и вообще хорошую фантастику, терпеть не может Юрия Нагибина за его «Дневники», любимые композиторы – Джеф Линн и Сибелиус. И все это без малейшего намека на кривляние и рисовку. Просто и ясно. И как-то не обидно для Юры, даже наоборот. Он будто сам прочел синий двухтомник «Воспоминаний о Пушкине» и прослушал диск с «Грустным вальсом» и «Тапиолой», и ему все это тоже понравилось.

Они прошли от Кремлевской набережной до Лужников, ноги под конец отваливались, а вернувшись домой, Юра обнаружил, что до сих пор улыбается.

– Хватит лыбиться, – посоветовал он своему отражению в зеркале. – Кажется, в эту игру мы уже играли.

Тем не менее в субботу поехали в Парамоново, на фестиваль этнической музыки. Танцевали, ели горячие расстегаи и опоздали на электричку. Ночевали в местной плохонькой гостинице с душевой в общем коридоре. Когда не занимались любовью, болтали и хохотали, словно обкуренные. Не спали ни минуты. Юра не знал, что так бывает.

Переоделись в «сухом доке», где еще хватало дневного света из распахнутого люка. Надо было видеть, какое лицо сделалось у Хоря, когда Миша залез в облепленный бесчисленными карманами прорезиненный комбинезон, обул легчайшие пластиковые сапожки, надел на голову каску с прибором ночного видения и пелериной, прикрывающей шею, опоясался толстым поясом воловьей кожи, куда нацепил кучу всякого сверкающего железа: нож, топорик, трос с грузом, кусачки, пассатижи, датчик углекислого газа, два «мегалайтовских» фонаря, на которых можно котлету поджарить, а еще какой-то необычный прибор – глубиномер, что ли?!.. Ни Хорь, ни Леший никогда не видели глубиномеров… Да и инфракрасных очков в арсенале московских диггеров не водилось. А еще у него что-то солидно погромыхивало в рюкзаке, весившем, наверное, под тонну.

Леший-то еще дома успел рассмотреть все это великолепие, он был морально готов, поскольку квартирант перевез с Маяковки все свое барахло, да и Мишина патологическая страсть к порядку ему тоже была известна. Но Хорь-то готов не был, он как-то позеленел и чуть усох в своей брезентовой курточке и трикотажной «пидорке» с дешевым налобником.

– А на хрена тебе каска, слушай? – вербализировал он свои внутренние переживания. – В хоккей играть будешь?

– Там посмотрим, – доброжелательно отозвался Миша.

– Ничего… Я тоже, когда первый раз «закидывался», всякой херни на себя понавешал, – ободрил его Хорь.

Для Бруно Леший принес старые брюки и куртку соседкиного сына, но они оказались чуть великоваты. Бруно, привыкший выступать в расшитом звездами ярко-зеленом трико, был недоволен, хотя от громких выступлений на этот раз воздержался. Леший нацепил ему на лоб фонарик и сказал:

– Вот теперь ты точно человек-звезда!

Хорь немного перерифмовал это определение, и большие рассмеялись, а маленький надулся.

Они без приключений прошли до «трупного» подвала на Малой Пироговской. Большую часть дороги Миша двигался в авангарде, как проходческий щит, лишь изредка меняясь с Лешим. Хорь, мрачный, плелся сзади, подгоняя Бруно.

– Он что, уже был здесь? – поинтересовался Хорь у Лешего, когда целеустремленный керченец вырвался далеко вперед.

– Да, – сказал Леший. – Прогулялись тут пару раз. А что?

– Может, ты ему и карту свою подарил на радостях?

– Не пыхти, – Леший отвернулся. – Как там Ритка твоя, кстати? Не звонила?