Шрифт:
— Правда? — Она нахмурилась одновременно недоверчиво и лукаво. — А я-то думала, есть что… Та женщина-полицейский с площади Клиши…
Застигнутый врасплох, я опустил голову:
— Сам не знаю.
— Ну же! Вам меня не провести. Вы ведь влюблены, Виго!
От изумления у меня округлились глаза. Я не был готов к таким подначкам… Но это было в духе Люси. Я уже немного разбирался в ее характере. Она всегда говорила без обиняков.
— Влюблен? — Я пытался защищаться. — Да я даже не знаю, что это такое!
Она рассмеялась:
— Ну не мне же вас учить! Я по меньшей мере на пятнадцать лет младше.
— Что с того? Подозреваю, что подростки в этих делах разбираются лучше меня, — улыбнулся я.
Какое-то время я наблюдал за ней, потом тоже решился ее подколоть:
— А сама-то ты влюблена?
— Я? — воскликнула она. — Вы смеетесь? Когда мне! К тому же девушка, помешанная на информатике, их пугает…
— Можешь мне поверить: шизофрения пугает еще больше…
Она снова радостно рассмеялась.
И тут я почувствовал, что глухая тревога, которая не покидала меня после нашей вылазки в Дефанс, понемногу рассеивается. Поболтать вот так с молодой женщиной пошло мне на пользу. В нашей дружеской перепалке присутствовала чудесная легкость, непринужденность, которой мне так не хватало!
Я окинул взглядом конюшни. Подумал, что в несоответствии между серьезным настроем группы СфИнКс и юностью Люси или тихим безумием Лувеля есть что-то гротескное.
— Люси, — сказал я наконец. — Почему ты этим занимаешься? Я имею в виду… СфИнКс… Ведь должны быть какие-то причины?
Она пожала плечами:
— Как и у вас, как и у Дамьена… Из любви к правде.
Я поморщился:
— Не надо! Дело ведь не только в этом…
В свою очередь, она, казалось, была удивлена моим вопросом. Чуть ли не смущена.
— Вы знаете… У каждого из нас свои собственные мотивы. У Дамьена, Марка, Сака, у меня… Каждый пришел к этому сам. И потом, я из тех, кто всегда на баррикадах… Лувель надо мной подсмеивается, дразнит революционным переростком, но в чем-то он прав…
— Вечно разыскивать правду о других — отличный способ никогда не искать правду о себе, верно?
Она слабо качнула головой:
— Надумали заняться доморощенной психологией? Хотя да, вы правы, дело отчасти в этом. Чуть-чуть.
Тут я почувствовал, что больше она ничего не скажет. Я вспомнил о том, как сам боялся своего неумения общаться с другими. Хронической неспособности рассказывать другому человеку о себе, делиться сокровенными мыслями… В сущности, в этом есть и что-то хорошее. Остается место для тайны, для неожиданности. Каждый имеет право на свой тайный сад. Мой сад пока под паром.
— Вам бы не помешал отдых, — заключила она, вставая. — В кладовке есть кровать и даже маленькая ванная. Конечно, там все запущено, но сойдет… А я засяду за работу.
Я кивнул. Отдых точно бы не помешал, да и, как ни крути, толку от меня мало. Я посмотрел, как она устраивается в одном из стойл-кабинетов, и прилег в той комнатке, которую она мне показала.
Это был настоящий чулан, сырой, темный, битком набитый старой мебелью, сломанными светильниками, книгами, картонными коробками… Целый час я проворочался, пытаясь уснуть в густой темноте заброшенного погреба. Не отпускавшее меня напряжение не давало мне сомкнуть глаз. Стоило мне опустить веки, передо мной вставала та же картина: направленный на меня пистолет и моя рука, сжимающая оружие и не способная нажать на спусковой крючок. А потом это чувство разделенной смерти. Кончина по доверенности. Зеркало, которое разбивается. Невыразимое, неописуемое чувство. Но это был я. Тот, кем я стал.
Когда я понял, что пытаться заснуть бесполезно, рука сама собой потянулась к карману, и я извлек оттуда мобильный, оставленный мне Лувелем. В нерешительности я смотрел на экран. Может быть, стоит попытать удачу еще раз? Неужели я не могу просто забыть? С чего бы ей отвечать мне теперь? И какое у меня право беспокоить ее? Она просила ей не звонить…
И все же очень медленно, словно машинально, мои пальцы нажимали на кнопки. Одну за другой я набрал десять цифр номера Аньес. Затем мой большой палец поднялся и застыл над кнопкой вызова. Что мне ей сказать, если она наконец ответит? Все, что мне приходило в голову, звучало глупо. То тупое упорство, с каким я пытался схватить руку, которую мне отказывались протянуть, едва ли не граничило с шутовством.
Со вздохом я уронил телефон на старый матрас. Закрыл глаза, но непокорные слезы пробились из-под сомкнутых век. Горячие, они текли по моим щекам и даже по шее, из-за Грэга, из-за Аньес, из-за того ребенка, которым я, наверное, был, хотя ничего о нем не знал, кроме его боли и одиночества. Когда у меня на лице высохла последняя слеза, я, наконец, заснул.
Глава 79
Дневник, запись № 211: второй отрывок из электронного письма Жерара Рейнальда.