Если бы не было Одной минуты, я бы, пожалуй, полагал, что она нечитаема как список телефонов или статистический ежегодник.

И, следовательно, этот замысел — показать шестьдесят секунд, взятых из жизни всех сосуществующих со мной людей, — следовало разработать как будто это план большой кампании. Первоначальная концепция, хотя и важная, не была достаточна для успеха. Не тот является лучшим стратегом, кто знает, что требуется захватить противника врасплох, чтобы его победить, а тот, кто знает как это сделать.

О том, что происходит на Земле даже в одну секунду, невозможно узнать. Перед лицом таких явлений обнажается микроскопический объём человеческого сознания, того беспредельного духа, которым мы хвалимся, отличающего нас от животных, нищих умом, способных постигать только непосредственное окружение. Как огорчается мой пёс каждый раз, когда видит, что я собираю чемоданы, и как мне досадно, что я не могу ему объяснить ненужность его грусти и скуления, которое провожает меня до калитки. Невозможно объяснить псу, что я утром вернусь. Каждая разлука переживается с теми же страданиями, у нас же, якобы, дела обстоят совершенно по другому. Мы знаем, что есть, что может быть, а о том, чего мы не знаем, мы можем узнать. Так в общем считается. Между тем современный мир доказывает на каждом шагу, что сознание как слишком короткое одеяло; им можно прикрыть какой-нибудь малый кусочек чего-нибудь, но не больше, а проблемы, которые мы имеем по отношению к миру, более мучительны чем пёсьи проблемы, ибо пёс, лишенный способности к разочарованию, не знает, что чего-то не знает, и не понимает, что почти ничего не понимает, мы же знаем и то и это. Если мы поступаем по-другому, то по глупости или из-за лицемерия перед самими собой, для сохранения душевного спокойствия. Одному человеку можно сочувствовать, может быть — четырем, но восьмистам тысячам — никто не сможет. Числа, которыми мы пользуемся в таких обстоятельствах, это хитро придуманные протезы, это трость, которой слепец стучит по тротуару, чтобы не столкнуться со стеной, но ведь никто не скажет, что он при помощи этой трости видит всё богатство мира, хотя бы на его маленьком участке, в пределах одной улицы. Что же тогда делать с этим нашим бедным, нерастяжимым сознанием, чтобы оно охватило то, чего не может охватить? Что следовало предпринять, чтобы показать одну всечеловеческую минуту?

Ты не узнаешь, читатель, всего сразу, но заглянув сначала в оглавление, в котором указаны разделы, а потом в соответствующие рубрики, ты узнаешь вещи, от которых у тебя захватит дух. Не из гор, рек и полей образуется ландшафт, а из миллиардов человеческих тел, он будет перед тобой появляться на мгновение, так же как привычный пейзаж появляется тёмной ночью во время грозы, когда вспышки молний раздирают мрак и ты замечаешь в течении доли секунды огромность пейзажа, распростёртого до самого горизонта. Мрак снова опускается, но этот образ уже отпечатался у тебя в памяти, от него уже не избавишься. Это сравнение можно понять в визуальном отношении, ибо кто же не пережил ночной грозы, но как сравнить мир, показанный ночью молниями, с тысячей статистических таблиц?

Приём, которым воспользовались авторы, прост. Это метод последовательных приближений. Для демонстрации его возьмем сначала из двухсот разделов тот, который посвящён смерти, а точнее говоря, умиранию.

Раз человечество насчитывает почти пять миллиардов, понятно, что в каждую минуту умирают тысячи — это не может быть никакой сенсацией. Тут, однако, мы упираемся в цифры как в стену нерастижимости нашего понимания. Это легко понять так: слова «одновременно умирают девятнадцать тысяч людей» не имеют ни на волос большего значения в смысле переживания, чем сознание того, что их умирает девять тысяч. Пусть бы и миллион, пусть бы и десять миллионов. Реакцией, всегда одинаковой, может быть только несколько испуганный и неотчётливо обеспокоенный возглас «Ах». Мы уже оказываемся среди пустоты абстрактных выражений, которые что-то означают, но их значения нельзя испытать, почувствовать, пережить как падение дяди. Знание об этом падении вызывает большее впечатление.

Но данный раздел вводит тебя в умирание на сорока восьми страницах, причём сначала идут суммарные данные, затем — разбитые по особенностям, таким образом, что сперва ты можешь осмотреть всю область смерти, как бы через слабый объектив микроскопа, а затем рассмотреть детали при намного большем приближении, используя как бы намного более сильную лупу. Сначала отдельно идут кончины естественные, отдельно — вызванные другими людьми, по ошибке, из-за несчастного случая и так далее. Итак, ты узнаёшь, сколько людей умирает за минуту от полицейских пыток, а сколько от лиц, не имеющих государственных полномочий. Каково нормальное распределение применяемых пыток за шестьдесят секунд, а также их географическое распределение; какие орудия применяются в эту единицу времени, опять с распределением по частям света, а затем и по государствам. Ты узнаёшь таким образом, что когда ты выводишь на прогулку пса, ищешь домашние туфли, разговариваешь с женой, засыпаешь, читаешь газету, тысячи других людей воют, корчась от страданий, каждую следующую минуту каждого из двадцати четырёх часов дня и ночи, каждой недели, месяца и года. Ты не услышишь их крика, но уже будешь знать, что он будет длиться непрерывно, ибо так говорит статистика. Ты узнаёшь, сколько людей погибает каждую минуту по ошибке, выпив отраву вместо невинного напитка, и снова статистика принимает во внимание все возможные роды этих отравлений: противосорнячными химикатами, сильными кислотами, щелочами, а также сколько кончин по ошибке приходится на ошибки водителей, врачей, матерей, санитарок и так далее. Сколько новорождённых, а это уже особая рубрика, убивают матери сразу же после рождения, умышленно или по небрежности, так как младенцы были задавлены подушкой, либо те, которые падают в клоачную яму, так как роженица, почувствовав потуги, думала, что это позывы к дефекации, совершив это по причине своей неопытности или умственной отсталости, либо находясь под действием наркотика, когда начались роды, при чем каждый из этих вариантов имеет дальнейшие подразделения. На следующей странице находятся новорожденные, умирающие без чьей-либо вины, так как они были нежизнеспособными уродами, или гибнущие в лоне матки из-за того, что детское место двигалось впереди ребёнка, или из-за того, что пуповина обмоталась вокруг шеи, от прободения матки, и снова всех не перечислишь. Много места занимают самоубийцы. Способов лишения себя жизни известно сегодня гораздо больше чем в прошлом, и петля занимает в статистике шестое место. Впрочем, движение в распределении частоты способов самоубийства ускорилось, отсюда как бестселлеры пошли в мир руководства с инструкциями, что делать, чтобы смерть была верной и быстрой, разве что кто-нибудь пожелает более медленный способ, ведь и такое случается. Ты даже можешь узнать, терпеливый читатель, какова корреляция тиражей этих руководств по суицидному самообслуживанию с нормальным распределением суицидной эффективности: ведь прежде, когда за это дело брались по-любительски, большее число самоубийц можно было спасти.

Потом идут смерти от рака, от инфаркта, от врачебного искусства, от, пожалуй, четырехсот основных наименований болезней, а дальше несчастные случаи, а именно от столкновения машин, смерти от падающих деревьев, стен, кирпичей, от попадания под поезд и, даже, от метеорита. Не знаю, утешающий ли это факт, но от падающих на Землю метеоритов гибнут редко. На сколько я знаю, за минуту гибнет таким образом едва 0,0000001 человека. Как видно Джонсоны проделали основательную работу. Чтобы точнее показать область смерти, они применили так называемый crossexamination (перекрёстного допроса) или диагональный метод. Из одних таблиц можно узнать, от какого набора причин люди умирают, а из других — как умирают от одной причины, например, от поражения электрическим током. Благодаря этому более выпукло стало выглядеть исключительное разнообразие наших смертей. Чаще всего умирают от прикосновения к неправильно заземлённому оборудованию, реже в ванне, а реже всего, испуская мочу с мостового перехода для пешеходов на провода высокого напряжения, так как это опять число меньшее единицы за минуту. Добросовестные Джонсоны сообщают в сносках, что умирающих от пытки током нельзя разделить на убитых неумышленно (когда слишком большое напряжение было применено без намерения убить) и на убитых преднамеренно.

Также представлена статистика способов, которыми живые избавляются от умерших, от похорон с украшением трупа, отпеванием, цветами и религиозной помпой, вплоть до более простых и дешевых способов. Рубрик тут много, ибо как оказывается в странах высокоцивилизованных больше трупов бросают в мешках с камнями, либо с ногами зацементированными в старые вёдра, либо расчлененными и нагими в глиняные карьеры, в озёра, больше также (это отдельные цифры) трупов завернутых в старые газеты или в окровавленные тряпки бросают на большие свалки мусора, чем в странах Третьего мира. Более бедные не знают некоторых способов избавления от останков. Видно не усовершенствовались там ещё, получая финансовую помощь, соответственным образом предоставленную высокоразвитыми государствами. В бедных же странах больше новорождённых съедают крысы. Эти данные помещаются на другой странице, но, чтобы читатель их не пропустил, он найдёт указывающую, где нужно, сноску, а желая ознакомиться с книжкой немного в разбивку, можно воспользоваться алфавитным предметным указателем, в котором есть всё.

Как-то не получается дальше утверждать, что это кипы сухих, ничего не говорящих, скучных цифр. Начинаешь испытывать непристойный интерес, сколькими ещё другими способами люди умирают в каждую минуту чтения, и пальцы при листании страниц становятся как будто немного липкими. Конечно же они потеют, так как это ведь не может быть кровь.

Смерть от голода снабжена сноской, сообщающей, что эта таблица (ибо потребовалась особая таблица с распределением по возрасту умерших от голода; больше всего умирает детей) актуальна только для года издания книжки, ибо эти цифры быстро растут, и происходит это в арифметической прогрессии. Смерть от переедания тоже, правда случается, но в 119 000 раз реже. В этих данных есть что-то от эксгибиционизма и что-то от шантажа. Собственно говоря, я намеревался только бросить беглый взгляд на этот раздел, и читал его как бы по принуждению, так же как человек порой отклеивает повязку от кровоточащей раны, чтобы её увидеть, или ковыряет булавкой в дупле больного зуба. Это больно, но остановиться трудно. Эти цифры как средство без запаха и вкуса, понемногу проникающее в мозг. А ведь я чуть не начал их называть, но не намерен перечислять даже главные разделы (маразм, увядание, увечья, органические уродства), так как начал бы цитировать книжку, тогда как должен только написать на неё рецензию. Собственно говоря, однако, упорядоченные в рубриках, расставленные в таблицах столбцы цифр о всех видах смерти, эти тела детей, стариков, женщин, новорождённых всех национальностей и рас, незримо присутствующие за столбцами цифр, не являются главными сенсациями этой книжки. Написав это предложение, я задумался, говорит ли оно правду и повторю: нет, не говорит. Со всей этой массой человеческого умирания дело обстоит почти так же, как с собственной смертью: о ней как бы заранее знаешь, но это знание общее и туманное — мы понимаем неизбежность собственной кончины, хотя и не знаем какова она будет.