Нонна слушала, разглядывая коллекцию Петькиных значков, висевших на стене на черной бархатной тряпице, Денисов смотрел в окно, все это он уже сто раз слышал. Костя все больше заводился. В Тане же снова нарастало раздражение.

— Костя, хватит, — голос у Тани задрожал. В голову ему не приходило, что этим разговором он унижает и ее, и Денисова, и себя. И не случайно это делает. Медленное подтачивание корней. Грызун подгрызающий. И любой повод для него хорош... — Пошли ужинать, — сказала Таня.

Потом они долго ужинали, и было, наверное, уже поздно, потому что мальчишек начали созывать со двора домой. «Федя, Федя», — кричала со своего пятого этажа мать Петькиного приятеля, обычно она начинала звать его загодя: часы можно не проверять, сейчас без четверти девять... Они ужинали, Костя с Нонной с неостывающим пылом обсуждали все ту же проблему. Таня ушла на минутку к мужу в кабинет — позвонить Лене.

— Я шепчу в трубку, — сказала Таня, — они сидят на кухне, все слышно. Приезжай. Интересный для тебя персонаж.

— Кто?

— Костина аспирантка.

— Не могу, работаю.

— Послушаешь, поужинаешь и убежишь.

— Танька, почему у тебя такой голос?

— Не спала.

— Ссорились?

— Нет.

— Наоборот?

— Да.

— Все хорошо?

— Все плохо.

— Костя?

— Всё вместе. А ты как?

— Ничего, сейчас муж придет, задержался на работе.

— Приезжайте вместе, близко же!

— Не заставляй меня проявлять слабохарактерность. — Отбой, бросила трубку — творческий процесс. Зря Лена пропускает такую тему, хотя, честно говоря, тема тут ни при чем: Таня ее как неотложку вызывала, в торопливом ее шепоте Лена этого не уловила...

Наконец-то Таня позволила себе на минуту расслабиться, села в денисовское вертящееся кресло, вытянула ноги; на кухне толковали все о том же, пусть, захотят чаю — придут попросят.

Когда они познакомились с Леной? Не так давно, года четыре назад...

Денисовой позвонили из одного журнала, ответственный секретарь просил зайти, благоговейно передала Вера Владимировна. Таня зашла не сразу, сначала забыла, потом было некогда, потом звонили еще и еще раз — история тянулась с полгода, и наконец... «Не угодно ли даме присесть?» — ответственный секретарь встал и оказался высоким джентльменом в куртке до колен, с волосами почти длинными, с лицом, сколоченным наспех, но слегка облагороженным очками в роговой оправе. Глаза из-под очков выглядывали разноцветные, холодные, один чуть забирал в сторону. «Та самая дама, чьего благорасположения вы, насколько мне дано судить, давно добивались», — пропустил замшевый Танин провожатый сквозь противотанковый заслон неровных зубов. «И чье грядущее творчество несомненно послужит к украшению нашего достопочтенного органа», — в тон ему ответил разноцветноглазый. И стало понятно, что редакция — тесный маленький мирок, где все обо всех известно, все так надежно отлажено, что витиеватые фразы произносятся сами собой, и внезапная отмена этого изысканного стиля повлекла бы неисчислимые затруднения в общении. Видимо, здесь давно разучились говорить иначе, как не умел разговаривать иначе, допустим, Виктор, пользовавшийся, наверное, даже в постели только научными терминами, или муж, не по возрасту обожавший студенческий жаргон. Здесь же играли, и, как им представлялось, удачно, в персонажей Стерна, Троллопа, Диккенса и Теккерея, Таков был здешний стиль: возможно, они кончали еще послевоенные английские спецшколы, где читались лекции о средневековой литературе и изучался Чосер, где отводилось время для обсуждения — на английском языке! — животрепещущего вопроса о том, как подсаживать даму в карету и в каком порядке произносить тосты за праздничным столом, и многих других тонкостей, необходимых, скажем, для обитания в мире дипломатическом, но отнюдь не обыкновенном. Жизнь же распорядилась так, что действовать им пришлось в мире обыкновенном, они же по-прежнему цеплялись за тот, нереализовавшийся мир, в силу его неосуществленности до сих пор казавшийся единственно прекрасным. Им приходилось возвышать мир нынешний, вторичный, наполненный журналистской суетой и текучкой, до уровня собственной, неоцененной значительности.

Все это Таня отметила мельком, по привычке отмечать и замечать, догадываясь, что у этих людей существуют немалые трудности в способах самоутверждения. И тем не менее получасовой разговор с ответственным секретарем ей скорее понравился: бескорыстным его служением делу, нежалением на неизвестного автора времени, теми советами, которые ей давались. Все это было умно, достаточно тонко и свидетельствовало о внимательном знакомстве с текущими публикациями. Витиеватость речи не исчезла, но появилась в ней основательная, тяжеловатая серьезность. Таня согласилась попробовать написать, честно пробовала, ничего не получалось. После этого Михаил Алексеевич, так звали ответственного секретаря, звонил еще несколько раз и однажды попросил разрешения «нанести визит», явился к ним на Кисловский с цветами, в той же длиннополой куртке, был отменно любезен с Денисовым и ему тоже предлагал сотрудничество, и только что-то слегка холуйское проскальзывало в нем, когда он поворачивался к собеседнику — почти пугливо: он боялся чего-то не знать, о чем-то вовремя не услышать, оказаться не в курсе. Он, как выяснилось, пришел к Тане, за консультацией, задал несколько разумных вопросов, но все как-то без главной идеи, и так и неясно было, о чем он собирался писать. Ясно было одно — он искал красивого и стройного, легко поддающегося описанию и прославлению. Но красивое и стройное чаще всего оказывалось неинтересным и неперспективным, а главное, вовсе не отражало сути того ежедневного труда, из которого складывалась их малоэффективная наука. Таня попыталась ему объяснить, что выковыривание изюма из булок обычно ведет к поражению: человек быстро кончается как исследователь. Михаил Алексеевич внимательно выслушал, кивнул, обрадовался новой теме и предложил ей написать статью «Черный хлеб науки», «дабы направить в нужное русло творческие потенции молодого поколения». Он не понял, что она пыталась дать ему совет.

В конце концов Таня что-то написала — беспомощно-стыдное — и явилась в редакцию. Замшевый улыбнулся ей на лестнице как своей, да и остальные с помощью микроскопических телодвижений изобразили, что она отныне не чужда здешним стенам. «Необходимо надо начинать работать», — сказал Михаил Алексеевич, прочитав текст, глаз его заметно поехал вбок, в окно. За окном шел снег, давно не крашенные особнячки горбатого переулка, казалось, стеснялись своей немощи, в окнах напротив выстроились банки с капустой, мальчишка на санках покатил вниз по переулку и снова вернулся. «Так это вы Денисова? А я вас жду! — невысокая, очень хрупкая женщина вошла неслышно и засмеялась без всякой причины. — Правда, Миша?» — без приглашения уселась в кресло, что было не совсем нормой для этого начальственного кабинета, легко закинула ногу за ногу, не одернув юбки, потом посмотрела Тане в глаза, не мимо, не в сторону, доброжелательно и весело. В глазах вошедшей без стука редактрисы не таилось подвоха, как это сплошь и рядом случается с женщинами в присутствии мужчин. Лет ей было поразительно мало для столь серьезной редакции. Михаил Алексеевич был, кажется, безоружен перед волнами энергической веселости, исходившей от этой женщины. Более того, он не пытался играть с ней в игру «необходимо надо», в разговоре с ней не употребив ни одного из своих излюбленных штампов, и это было странно.

В крохотном ее кабинете из окна был виден тот же кусок наезженного переулка, все тот же мальчишка, бросив санки, колотил палкой по рельсу, снег бил в стекла, шторы чуть шевелило сквозным ветром, электрический чайник булькал на журнальном столике. «Хотите чаю?» — сразу стало просто. Так вошла она в Танину жизнь — картинкой, зрелищем, быстрым любопытством к иной жизни. Она расчищала на заваленном рукописями столе место для Таниного опуса, заваривала чай, чирикала в телефон: «Гранки, верстки, подходит — не подходит, сократить до листа», ворковала в трубку: «Да, дорогой», «Ну что ты, миленький», сочувствовала: «Не может быть!», ахала: «Вот это да» — и покачивалась в тонконогом неустойчивом кресле, демонстрируя ослепительной формы коленки, удлиненное личико без косметики непрестанно меняло выражения, и казалось, запас их неисчерпаем, как неисчерпаемы сведения, стекавшиеся к ней по телефону. В комнату все время заходили, уточняли, напоминали, стреляли каламбуром, ока отстреливалась и всех зачем-то знакомила с Таней: «Наш новый автор». Таня спросила ее, о чем она сама пишет, редактриса назвала свою фамилию. Так вон оно что! Таня читала эту женщину давно и давно ей завидовала — неутомимости в путешествиях, тонкости письма, печальной искренности, с которой она писала о людях, — она не пыталась быть умной и старалась никого не учить. Но если бы Тане сказали, что все то, что виделось в воображении средних лет женщиной со значительным лошадиным лицом, на самом деле задор острого носика и отчаянное кокетство, никогда бы не поверила! И непонятно откуда берущееся веселье. Или это удобная маска, отсекающая все иные способы общения. Или на самом деле она такая — верящая, что вся череда звонков и комплиментов искренна? Или так сложилась ее жизнь, что она не успела усомниться в искренности других хотя бы из простого чувства самосохранения? Или сила жизни, заложенная в ней от природы, так велика, что все остальное этой силе подвластно и потому преодолимо?.. Так началась их дружба, и Таня, редко что кому рассказывавшая, незаметно для себя стала рассказывать ей все. В ответственные моменты Лена махала рукой, вечный браслет звенел на тонком запястье, слезы показывались на глазах и... Тане становилось легче. Нет, Таня долго ее стеснялась, пытаясь разгадать ее секрет (поверить, что он прост, было трудно), но секрет заключался в том, что Лена действительно была такая, безмасочная.

Что касается первоначальных основ их дружбы, то Лену, пишущую, сразу потянуло к Тане, вернее, прежде всего к Таниной профессии. Она остро чувствовала (должно быть, потому и занималась тем, чем занималась) возрастающий интерес к проблеме человека, много разговаривала об этом с Таней и Цветковым, с которым Таня не замедлила ее познакомить... Именно с Леной Константин Дмитриевич любил беседовать об эмансипации, феминизации и лидерстве женщин. Лена была всегда на стороне женщин, Костя печалился о судьбе мужчин. И вот сейчас Костя, по привычке рассуждать и обсуждать, отважно принялся рассуждать об отпечатках страшной уверенности, о смешении ролей, беспощадной хватке. Почему бы выдающемуся теоретику не отметить, какая за всем этим парадом уверенности прячется уязвимость, незащищенность души, не заложенное от природы неженское напряжение сил. В самом деле, сколько слабости в той же Лене, стойко несущей крест «знаменитой» женщины... к тому же матери большого семейства, жены. Что ж, мужчины, в том числе теоретики, и в первую голову, кстати, теоретики, способны различать только маски — на улице, в магазинах, на службе — прорисованные, резко утрированные женские лица. Чем круче обстоятельства, чем меньше надежд, чем меньше отпущено женского времени — тем жестче глаза, ярче косметика — непроницаемее маска. В метро рядком, как по команде, оглядывают друг друга — напряженные, судорожно расширенные глаза, такие глаза рисуют больные при маниакально-депрессивных психозах, выжидающие, наблюдающие, всюду преследующие и везде найдущие. Мужчины ходят по улицам и содрогаются — кругом ловушки. Слабость, усталость поражений, жажда забыть, страх старости — шифр, недоступный мужскому скользящему взору.