— Талантливая женщина.

— К сожалению, нет, — вздохнул Костя, — это единственное толковое из серии ее высказываний.

— Был у тебя с ней роман, зачем вспоминать ее плохо?

— Ты права, Танечка, но это редко кто из мужчин умеет, ты не заметила? Мы сами рвем, а потом не любим, когда брошенная женщина нас забывает, нам хочется, чтобы все тянулось, чтобы нас продолжали любить и из-за нас мучиться, — пожалуй, это самая опасная из мужских иллюзий. Ты согласна? А что касается женщин, то с вами просто. Я думаю, существует всего два рода женщин. Одни иллюзорны тем, чем они обольщают — длинные ноги, нежная кожа, уверенная лень шагов... кстати, это не самые страшные женщины. Опасны другие, те, кто милы, просты и обаятельны: не нежная кожа, нежная как будто бы душа. И это не иллюзия, иллюзия в том, что все это — для тебя, что тебе это родственно, то есть что за всем этим стоит подлинное взаимоотношение душ. А этого-то как раз и нет. Есть эрзац. Она даже может стараться быть милой и обаятельной, может считать, что у вас любовь, но ведь любовь, мера ее накала, наполненности, так сказать, я имею в виду, — дело двоих, одному ее не потянуть. И тогда все. Пустота, и можно задохнуться, особенно если эта милая женщина тебе жена.

Таня слушала, и у нее отчего-то стремительно портилось настроение. Отчего? Наверное, оттого, что не было легкости, радости, веселости в его разговоре. Костя совсем не умел молчать в ее присутствии, легко молчать, и жизнь превращалась в скрипучий гриб, от судьбы пахло сыростью, дождем, мокрым еловым бором, запахом страха никогда не выйти на свет, на солнце, пугавшим Таню с детства, с далеких времен, с пионерского лагеря. Там, в лесу, росли такие ели, там впервые посетил Таню этот страх... Она поглядела на Костю, лоб его снова стал нескромно высок.

— «Майя нам нужна, майя!» — повторил он. — В том-то все и дело. Страшное заклинание, правда? Мираж, который ведет все дальше и дальше. Что ты смотришь на меня, милая? Нет тебе от меня покоя! Заговорил я тебя, да? Ну вот, нахмурилась, я тебя чем-то обидел? Неловкий дурак, не умею с тобой разговаривать, — с досадой проговорил Костя.

— Почему? Ты искренен, это уже немало. — Запах бора исчез, да и как он мог почудиться ей в шумном, душном ресторане? — Давай собираться домой, пора, поздно уже.

— О разрушительница иллюзий! Сразу, с места в карьер! Без подготовки! Посмотри на меня ласково.

— Костя, меня дома ждут, это факт, лишенный иллюзий, — сказала Таня невесело. — Пойдем же, расплачивайся и пойдем.

— Не можешь удержаться, чтобы все в конце концов не испортить, — с досадой ответил Костя.

— Меня муж ждет, можешь ты это понять? — обижать его было легко, но Таня чувствовала, еще минута, и она заплачет.

— Я не знаю, что такое муж, прости, давно не был мужем, но широко известно, что муж это нечто вроде завтрака, который почему-то разогревают ближе к ночи.

— Тебе не стыдно?

Он посмотрел на Таню, лоб его снова поехал куда-то вверх, и высокомерное, обиженное выражение поселилось на его лице, и с таким же лицом он расплачивался с официантом, и раздраженно ответил ему, что у него нет никаких купюр, кроме пятидесятирублевок, и, пока официант ходил разменивать деньги, он так же, с тем же обиженным выражением на лице, взял Танину руку, поцеловал, пробормотав: «Я приношу тебе одни неприятности, прости»; слова были сказаны, но в глазах его Таня не прочитала раскаяния...

Официант задерживался. Там, где кухня, из-за двери, высунулись несколько голов и с любопытством начали разглядывать Костю, прошел мимо и внимательно посмотрел на них официант, обслуживающий соседние столики, перешепнулся еще с одним официантом, и они оба, как по команде, оглянулись. Наконец их официант вернулся, и на его лице уже была не привычно-нагловатая ухмылка, а возбужденно-радостное оживление.

— Вас просит к себе директор, — сказал он, изумленно вглядываясь в Костю, словно открывая в нем новые, необыкновенные черты, — у вас там неприятности с деньгами.

— Какие неприятности? — Высокомерие медленно сползло с Костиного лица.

— Интересные неприятности, — ликуя, ответил официант. — Пройдите, товарищ!

Костя встал и, беспомощно оглянувшись на Таню, пошел вслед за официантом, провожаемый любопытными взглядами. В спине его ясно обозначились обреченность, согласие быть спрашиваемым, согласие давать ответы, так показалось Тане.

Теперь уже и оркестранты с любопытством глядели на нее, в воздухе висело напряженное ожидание скандала. Таня сидела под перекрестными взглядами, недоумевая, зачем Костя пошел объясняться: ведь это Костя им нужен по какой-то чепуховине, зачем он согласился пойти?

Вернулся он довольно скоро, взъерошенный и бледный, усмехнулся слабо.

— Неужели фальшивая купюра? — спросила Таня.

— Серия сошлась, номер, слава тебе господи, не сошелся, — ответил Костя.

— Так что, в конце концов, произошло?

— Понимаешь, где-то похищены деньги, крупная сумма, кстати.

— Ты обокрал банк? Так они решили?

— Нет, я же тебе объясняю, серия сошлась, а номер...

— Костя, так деньги не фальшивые?

— Да нет же, не фальшивые...