— Эх ты, — прошепелявил он сквозь сломанный зуб, — фамилию дедушки не знаешь! Будем знакомы! — просвистел он, протягивая Петьке руку. — Петр!

И Петька, вытянувшись в струнку, отрапортовал:

— Петр.

Два Петра серьезно пожали друг другу тощие руки. И уже после этого Петр Первый поднял глаза на Денисова:

— Ростовцев, подполковник медицинской службы? Место захоронения найдено.

— Найдено? — выдохнул Денисов.

— Паня, — подозвал Петр второго патрульного, — ты здесь стой, карауль, я гостей поведу.

— Куда?

— Та им туда, над обрывом.

Над обрывом, на высоком берегу Донца, возвышался небольшой серый обелиск с красной звездой наверху и в списке погибших первым, видно по званию, значилось: «В. А. Ростовцев, подполковник». Таня услышала, как муж судорожно глотнул, и сдержала себя, чтобы не оглянуться... Торжественный митинг открылся в десять часов, они поспели вовремя. Народу собралось много, должно быть человек сто, много старух, много таких же, как встреченные по дороге, мужчин с орденами. Под бой барабана пришли пионеры, выстроились в каре, мальчишки в одинаковых черных сатиновых шароварах и белых рубашках, девочки в темных юбочках, те самые шестые классы, взявшие на себя обязательства. Что ж, свои обязательства они выполнили честно. Бой барабана стих. Пошли речи и возложение венков — представитель райкома, представитель сельсовета, соседнего совхоза, воинской части, стоявшей неподалеку, представитель учителей, прочие желающие... Фотографировали, кто-то снимал на кинокамеру, неподалеку от Денисовых белокурый парень тихо наговаривал в магнитофон: «Итак, прозвучали слова третьего секретаря райкома товарища Ромикова, митинг открыт, но, прежде чем мы услышим речи приехавших товарищей, мне бы хотелось немного рассказать о гостях. Рядом со мной стоит немолодая женщина, прибывшая в нашу деревню с Урала, муж ее, сержант Владимир Иванович Барышев, погиб смертью героя на подступах к городу Харькову. Попросим же Клавдию Петровну сказать на память несколько слов».

Парень подошел к Клавдии Петровне, сунул ей под нос микрофон, та начала: «Дорогие ребята, спасибо вам, что нашли моего мужа Вову, могилу моего мужа Вовы, — поправилась она, — Вовы», — повторила она еще раз и заплакала, и беззвучно плакала дальше весь митинг... весь день, пока не уехала.

Парень стал осторожнее, к гостям больше не подходил, но репортаж свой вести не перестал. К нему без конца подбегали мальчишки. Он выключал магнитофон, что-то приказывал, потом снова бубнил свое, имитируя манеру московских дикторов, все время повторял фразу: «Надо, чтобы никто не потерялся». Когда Таня, стоявшая рядом, спросила его, что он имеет в виду, парень ответил, что имеет в виду погибших. «Надо, чтобы никто не потерялся!» — повторил он, глядя на Таню голубыми пронзительной ясности глазами.

Митинг все шел, желающих оказалось много, говорили подолгу и давно без всякого плана. Денисов тоже попросил слова и благодарил ребят, и Петька снова стоял пунцовый от волнения и поглядывал с гордостью на подуставшее к тому времени пионерское каре. Солнце светило вовсю, река блестела в далекой излучине, песчаные отмели казались белыми, а трава на огромной поляне была совсем молодой, изумрудной. С обрыва открывался широкий вид на тот берег, на заливные луга, и там тоже были деревни и тоже виднелись толпы людей — тоже шли митинги. Праздник и горе, радость и неизбывная печаль — во всей России происходило сейчас то, что происходило здесь, на высоком берегу, и там, среди далеких заливных лугов...

Возле сельсовета были накрыты столы, Денисовых посадили среди гостей. Гостей оказалось человек десять, приехавших из разных концов страны: вдовы, дети, один капитан запаса, похоронивший здесь друга. Доктора Ростовцева, конечно, никто не помнил, старухи, те, с которыми беседовала тридцать лет назад Нина Александровна, давно умерли. Под водку, картошку, заправленную салом, и жареных кроликов — в деревне их разводили в огромном количестве и шили шапки, какой-то старичок, захмелев, предлагал Денисову продать, интересуясь, белая ему шапка нужна или серая, белую, говорил он, можно достать хоть сейчас, а серую пришлет, оставьте только адрес, поверит на слово, не нужно задатка, — под водку, которая пошла быстро и тяжело, разговоры велись уже не о войне, о жизни, детях, мировой политике. Петьку увели мальчишки. Таня сидела рядом с Денисовым, муж рассказывал, как живут простые люди за границей, что сеют, какая техника, какие урожаи, — рассказывал он просто и занимательно. Так, по-своему, как умел, он благодарил людей за гостеприимство, теплоту, за то, что теперь их объединяло. Подошел белокурый парень. «Учитель истории Федор Михайлович Воронин», — представился он, сел рядом. Водка на столах уже кончалась. Денисов полез в чемоданчик и, к изумлению Тани, вытащил бутылку, батон сухой колбасы и консервы. Она собирала еду в дорогу и не подозревала, что в последний момент он тоже что-то положил, а Валька постеснялся ей признаться, и здесь стеснялся, не зная, как поставить на стол свое, боялся обидеть. Федор Михайлович отнесся к гостинцам с равнодушной естественностью, быстро открыл бутылку, быстро нарезал столичной колбасы, позвал еще кого-то из мужчин выпить и так же быстро увел Денисова смотреть свою школу. Он сообщил по дороге, что он здешний уроженец, окончил пединститут и лет ему двадцать восемь. Сильно огорчался, что под конец митинга испортился магнитофон, не смог записать до конца. Денисов вызвался магнитофон починить. Пока шли вдоль берега, учитель сокрушался, что нет у него специального листа, который дает разрешение на археологические раскопки, начал с ребятами копать, такое нашли, что археологи ахнули, говорил он. И все кидал на ходу камешки вниз, показывая, как здесь высоко и как много тайн прячут высокие берега.

Вечер Денисовы провели у учителя, в его новом недостроенном доме. Петька играл с двумя маленькими ребятишками, взрослые снова сидели за столом, на воздухе. Видно было реку и долину внизу, заходившее солнце золотило купола далеких церквушек. Федор Михайлович не задавал вопросов о новых спектаклях, книгах и последних московских новостях, как обычно делают провинциалы, — его переполняли собственные заботы. Рассказывая о школе и школьном музее, он изумленно поднимал густые темные брови, удивляясь, что есть люди, которые не понимают, а есть, которые мешают, а одна старуха запросила за старинную юбку со школы семьдесят рублей, какая несознательная бабуся! Жена его, плотная темноволосая женщина, подавая на стол, хлопоча с угощением, тоже изумлялась вместе с мужем, готовно с ним во всем заранее соглашаясь.

Узнав, что Таня психолог, Федор Михайлович оживился и сказал, что изучение психологии у него в плане, но намерен приступить только через семь лет, пояснив, что в этом году поступает на заочный юридический — считай, учиться шесть лет, годик отдохнуть, а потом и дальше учиться можно. Вопросу, зачем ему юридический, он удивился:

— Каждый человек должен знать свои права и обязанности, не знаю, как вы, я в этом смысле темень, Тамара моя тоже.

Тамара согласно и радостно закивала головой.

— Мне граждан воспитывать надо в сознании своих прав! — добавил он. И стал рассказывать запутанную историю о строительстве Дома культуры, на который их председатель истратил пятьсот тысяч неположенных рублей, и его за это привлекли, снимать хотят, перерасход, а председатель обещал ему в Доме культуры четыре комнаты под музей. А он обещал председателю отдать музей колхозу. Пусть будет не школьный музей, ему, Федору Михайловичу, не жалко, пусть колхозный. Знал бы он законы, он бы председателя поостерег, провели бы деньги по тем статьям расхода, что положены, а так темень, и страдает теперь очень хороший человек. Вот какой случай толкнул его в юридический.