— Она милая женщина.

— Да, но ребята туда ехали не затем, чтобы любоваться перезрелыми прелестями. — И поймав Танин укоризненный взгляд: — Виноват, грешен, мадам уговаривала меня ехать вместо нее.

...Далее следует рассказ о любимом его третьем курсе. Вчера у них была вечеринка в общежитии, пригласили Цветкова, оказалось, стройотряд курса ездил в Мордовию, строили свинарник, все чин по чину: сами каркас возводили, сами цемент замешивали, начальник, комиссар, бригадиры... Директор совхоза благодарность университету прислал.

— Ты знаешь, — изумляется Костя, — привезли по тысяче рублей на брата. И это за сорок пять дней.

...Он изумляется, и ему глухим, напевным басом согласно поддакивают водопроводные трубы, и тонко звенят оконные стекла под натиском ветра, а то вдруг начинает дребезжать на кухне балкон. У Кости говорящая, охающая, кряхтящая квартира. И к тому же время от времени разными голосами бьют отцовские часы, самая осязаемая материальная ценность, которую он вывез из Ленинграда, если не считать книг. Но за часами надо следить, заводить, подмазывать, вообще как-то к ним относиться. Костя к ним никак не относится, «у нас никогда не было контакта, — объяснил он однажды Тане, — я их всегда боялся, с детства, они бьют, бьют, а я пока ничего не успел в жизни, и делалось страшно». Но оставить часы в Ленинграде Костя тоже не решился: «Отец любил их, как живые существа». И вот теперь эти живые существа, музейные экспонаты, которые готов приобрести Эрмитаж, дряхлели потихоньку и изредка, когда набирались силенок, жаловались робко, как жалуются, вздыхая, не словами, а именно тихими вздохами заброшенные, никому не интересные старики.

...Таня рассказу о деньгах, привезенных третьим курсом, тоже удивляется, действительно большие деньги. Костя докладывает подробности: как принимали его ребята, как они изменились за лето, степенность появилась, уверенность, на лекциях десятка два магнитофонов крутится, купили на заработанные деньги, и как приоделись, неузнаваемые стали! И на такси его домой отвезли, не дав расплатиться. Чудеса!

— А комиссаром у них кто был, Толя Макеев? — спрашивает Таня.

— Разумеется, и успешно. Я, признаться, за него слегка побаиваюсь, может уйти в общественную деятельность, жаль, пропадет для науки неплохо устроенная голова.

— Это его ты приводил к нам на Кисловский? — припоминает Таня.

— И в «Ботсад» тоже. В последнее время он водит за собой девчушку, — улыбается Костя, — милая такая девчонка, познакомился в читалке, не поступила в этом году, Анюта по имени. Коса у нее русая, глаз синий, скромность, все конкурентки сразу отпали: смотрит Макееву в рот и восхищается каждым словом.

— К тебе сюда приводил?

— Разумеется. Мне в рот не смотрит, чем и проявляет свою женскую мудрость, — Костя улыбнулся так, словно слегка, но Толе завидовал. — Дело движется, на мой взгляд, к свадьбе. Представь, — оживился он, — эта тысяча рублей сыграет свою роль, он материально независим, так ему кажется. — Костя вздохнул. — У третьекурсника Толи Макеева есть деньги, а у профессора Цветкова нет. Забавно.

И кухонная труба прорычала «у-у-у», словно возражая.

...У профессора Цветкова деньги и в самом деле водились лишь в первые дни после зарплаты — книги, альбомы, такси, машинистки, дорогой коньяк, вечная раздача тем, кто попросит, а просили все: студенты, аспиранты, коллеги, какие-то деньги он отсылал в Ленинград... Костя подчеркнуто вел себя так, словно деньги для него были чем-то незначащим, от чего приятно освобождаться. И лишь Тане он без конца жаловался на безденежье.

— У студента Толи Макеева есть деньги, потому что он с детства знает им цену, — неожиданно назидательно проговорила Таня. — Ты хоть записывай, кто тебе сколько должен. В случае чего — попросишь обратно.

— Милая Танечка, — Костя иронически улыбнулся, — жена мне советовала то же самое; к сожалению, мне поздно переучиваться.

— Тогда раздавай весело, не страдай, что их у тебя нет.

Костя пожал узкими плечами:

— Не сердись. Личностно я нелепый человек, вполне допускаю, но мне так проще. Пустяки все это! Налить чаю?

— Да нет, не хочется что-то. Иди выключи чайник, сгорит.

Костя послушно встал, вышел на кухню, на кухне ему что-то свое сообщила громыхающая балконная дверь, надо сказать студентам, чтобы отладили двери, подумала Таня, дует везде, поэтому он и простуживается без конца.

Вернувшись, Костя сел на свое привычное место к столу, короткие ресницы чуть прикрыли глаза, поднес указательный палец к губам, замер...

И зачем только Таня к нему пришла? За теплом, наверное, состраданием, за советом, за решением, может быть? Сама не знает. А Костя не заметил ни Таниного осунувшегося лица, ни ее слабости, ни головной боли. Или хуже того, не разрешил себе заметить? Нежелание осложнить, нехотенье знать — мужское береженье себя. Оглядывая его запущенную комнату, Таня думала, что вот ведь как странно получается: в жизни Кости, несомненно, существуют какие-то женщины. А иначе как же? Но почему ни одна из них здесь не задержалась, не смела пыль по углам, не сложила в стопки книги?.. Таня догадывалась, что у него что-то возникало, по ритму его звонков, виновато-встревоженному голосу, по излишнему количеству необязательных вопросов, избыточной заботливости о ее здоровье. И всегда Таня безошибочно чувствовала, когда очередной эпизод близился к развязке. «Что бы ни случилось, я возвращаюсь к тебе, и так нехорошо, нечисто на душе, Таня, тебе не понять», — вздыхал он в трубку. И Таня, не зная, что сказать, вздыхала в ответ. Она-то зачем вздыхала? Он жил, как жилось, и в этой беспечности была своя прелесть. Словом, все шло, как шло, то есть не шло никак...

«Да-да, никак!» — хриплым простуженным голосом подтвердили большие напольные часы и задумались, и снова нерешительно подтвердили: «Ты права, наверное» — и так, натужно останавливаясь и всякий раз сомневаясь, девять раз. Значит, было еще рано, если часы не ошиблись нарочно для того, чтобы успокоить Таню. Тане иногда казалось, что все вещи в Костиной квартире давно вступили с ней в тайный сговор: они так старательно попадались ей на глаза, так печально принимались сетовать на свою заброшенность.