— Да, — почти прошептала та.

Я нацарапала на бумажке свое имя и адрес.

— До завтра?

— До завтра, — девушка была явно чем-то обеспокоена.

— Ладно, хватит, — решила тетя Нетти. — Фрэйдл, сбегай к маме в гараж и принеси еще салфеток. А то эта милая молодая дама перевела уже всю пачку, — она хихикнула и дружески ткнула меня в бок. Я рассмеялась.

— Вам больше ничего не нужно со склада, тетя Нетти?

— Разве что еще одну коробку с шоколадками. Сдается мне, одна маленькая девочка не откажется их отведать.

У Руби загорелись глаза.

По дороге домой Исаак заснул, а мы с Руби чувствовали себя так, будто сегодня самый счастливый день за всю неделю. Руби — потому, что теперь у нее на коленях лежала целая гора шоколадных монет, а я — потому, что в ближайшем будущем намечалась возможность поспать.

В тот же вечер я сообщила Питеру, что наняла приходящую няню. Он открыл было рот — видимо, хотел напомнить, что каждый раз, когда он предлагал то же самое, я утверждала, что раз я сижу дома, с детьми мы справимся и без посторонней помощи. Но я смерила его таким уничтожающим взглядом, что он благоразумно решил промолчать.

На следующее утро, ровно в 9:59, в дверь позвонили. Я приняла душ и оделась с утра пораньше, чтобы не пугать Фрэйдл своей неумытой персоной. Спускаясь по лестнице, я еще раз посмотрела, застегнута ли блузка, чтобы избежать повторения инцидента с почтальоном. Я открыла дверь. Моя няня нерешительно переминалась на пороге, в той же одежде, что и вчера. Сидевший на моем бедре Исаак потянулся к ней и радостно загукал.

Фрэйдл улыбнулась в ответ и протянула к нему руки:

— Иди ко мне, motek.

— Так любила называть меня бабушка, — сказала я. — Это значит «дорогой, сладкий», да?

— М-м… — Девушка строила малышу глазки.

— Только осторожно: он еще не умеет сидеть сам, поэтому лучше устраивай его на бедре и придерживай рукой.

— Такой большой и красивый, — заметила она. — У меня сестра его возраста — она намного меньше.

— И сколько у тебя братьев и сестер? — поинтересовалась я.

— Нас восемь детей. Три девочки и пять мальчиков. Я — самая старшая.

— Господи боже! — воскликнула я.

Услышав, как я поминаю Господа, Фрэйдл в ужасе уставилась на меня.

— Я хотела сказать «надо же». Поразительно. Столько детей!

— Не так уж и много. В некоторых семьях больше — десять, иногда даже двенадцать.

Я содрогнулась.

— Я с двумя-то еле справляюсь. Не представляю, как можно воспитывать восьмерых. Бедная твоя мать.

— Ей помогаем я и моя младшая сестра, Сара.

— Все равно. Это, должно быть, ужасно обременительно. Надеюсь, больше она рожать не собирается?

— Ну что вы! Ей всего тридцать пять. Наверняка дети еще будут.

У меня отвисла челюсть. Тридцать пять? У нее восемь детей, и она всего лишь на два года меня старше? Оу vay! [15]

Мы вошли в дом, и я повела Фрэйдл смотреть спальню Исаака. Там, как и по всей квартире, валялись горы ярко расцвеченных пластмассовых фигурок разной степени недоломанности, из-за чего наш дом все больше и больше походил на комиссионный отдел магазина игрушек.

— Вы не возражаете, если я возьму коляску, и мы с Исааком прогуляемся? А вы пока могли бы поспать, — предложила Фрэйдл.

— О, это замечательно. Он любит, когда его возят в коляске. Как правило. Ты видела коляску? Она стояла внизу у лестницы.

— Я найду.

— Он не голодный, но если вдруг попросит есть, в холодильнике стоит бутылка сцеженного грудного молока. Нужно только подогреть.

Фрэйдл кивнула.

— И не забудь взять чистые подгузники.

Она снова кивнула.

— Ладно, тогда я пойду, вздремну.

Она кивнула еще раз.

Я неспешно прошлепала обратно в комнату, уселась на кровать и призадумалась, как же я засну, когда мой маленький мальчик находится в руках совершенно незнакомого человека. Два часа спустя я резко проснулась. Я вырубилась, полусидя на самом краю кровати, а теперь лежала, картинно раскинувшись на покрывале. Утерев рот, я выползла из постели и, пошатываясь, проковыляла в ванную. Плеснула холодной водой куда-то в сторону своего лица и посмотрела на себя в зеркало. Глаза заплыли, на правой щеке красовалась ярко-алая полоса. На одной стороне головы все волосы слиплись, зато на другой возвышался впечатляющий ирокез в лучших традициях Человека-Ластика. [16] Я без особого энтузиазма попыталась их пригладить, но вскоре бросила эту затею и побрела в гостиную. Там оказалось тихо. Никого. Ни ребенка, ни няни. Я открыла окно и, свесившись через подоконник, выглянула во двор. Под окнами стояла коляска, аккуратно прикрытая детской простынкой. Предположительно, Исаак находился в ней. Неужели он спит?