Шрифт:
– Ты полный придурок, – сказал он.
– Придурок так придурок, – не обиделся Феллер. – Мне все равно. Знаешь, почему? Потому что кто-то из вас все равно будет на нас работать. Нам безразлично кто. Ты, один из двух придурков, которых приняли в семью вместе с тобой, один из бригадиров, который вчера вручал вам верительные грамоты в ваш зоопарк… В общем, кто-то из вас обязательно расколется и настучит на других. Так живут в твоем мире, крутой. Рано или поздно каждый из вас начинает играть в игру под названием «Давайте договоримся». В наши дни больше никому не хочется сидеть за решеткой. В тюряге теперь совсем не то, что было раньше для вас, мафиози. Не те условия. Никаких больше стейков и омаров. Никакого красного вина и карточных игр на всю ночь. Если будут снимать продолжение «Хороших парней», боюсь, сцены в тюрьме окажутся самыми скучными. Просто до ужаса скучными.
Манджино всеми силами старался игнорировать подначки специального агента.
– Интересно, как Фама узнал про вчерашний вечер? – спросил он.
– Он ведь Виньери по крови, – ответил Феллер, поворачиваясь к окошку и щурясь на солнце. – И потом, повторяю, какая разница? На тебя настучали, а кто – Фама или другой, не имеет никакого значения. – Он снова повернулся к Манджино. – Ты неудачник, друг мой, и тебя ждет тюрьма. Вот что главное. А все остальное не важно. Пораскинь-ка мозгами.
– Да пошел ты, – ругнулся Манджино.
– Охотно пойду, – кивнул Феллер. – А ты пока подумай над моими словами. У тебя минут двадцать. Потом мы подъедем к нашей штаб-квартире на Федерал-Плаза, 26. От тебя зависит, как ты туда попадешь – с парадного или черного хода. Все зависит от того, какое решение ты примешь. Один вариант оставляет тебя в живых и на свободе. Выберешь другой вариант – и он будет стоить тебе жизни по крайней мере следующих двадцати лет. Так что выбирай, что тебе дороже. У тебя осталось девятнадцать минут.
Манджино сглотнул слюну. Он почувствовал, как подступает очередной приступ мигрени. Попытался запрокинуть голову назад и закрыть глаза, но со скованными за спиной руками находиться в такой позе было очень неудобно.
32
Они сидели за уставленным бутылками круглым столом в зале ресторана «Пи Джи Кингз». Ресторан уже закрылся, и в зале никого не было, кроме четырех детективов и Элиш Фален. Алекс Павлик сидел между прежним и новым напарниками, Декстером Грини и Джоном Денафриа. Арлин Белзинджер примостилась рядом с Элиш Фален, слева от Грини. С другой стороны от Арлин, чуть поодаль, сидел Денафриа. Все были заметно навеселе, а Павлик совсем захмелел.
Взяв очередную бутылку «Хайнекена», Денафриа посмотрел на мопсиху Наташу. Собачка спала на полу, на плотной подстилке.
– Поверить не могу, что ты спер собаку у Тони Мопса.
Павлик поднял вверх правую руку, в которой сжимал наполовину выпитую бутыль текилы.
– Поправочка, – провозгласил он. – Я спер мопса у Тони Мопса.
Декстер Грини качал головой.
– Правда, он зануда? – сказал он, обращаясь одновременно к Денафриа и Белзинджер. – «Поправочка. Уточнение». Ты спер у него собаку!
Павлик повернулся к Белзинджер.
– Видишь, какой он? С ним надо держать ухо востро, – предупредил он. – Декс ужасно завистливый тип. Тут уж ничем не поможешь. Представляешь, как тяжело мне с ним пришлось? Мы проработали вместе целых восемь лет!
– Элиш, а ты как его терпишь? – забеспокоился Грини. – Я выносил его поневоле, нас ведь заставили работать вместе.
– Он редко бывает дома, – ответила Элиш. – Привык задерживаться на работе допоздна.
Белзинджер засмеялась, подняла голову и посмотрела на Денафриа. Тот тоже посмотрел на нее.
– А ты как считаешь, Джон? – спросила она. – По-твоему, Алекс тоже трудный?
Грини и Денафриа переглянулись.
– Алекс?
Белзинджер хихикнула.
– Я просто назвала его по имени!
– Алекс? – повторил Грини.
– Мне он не позволил называть себя Алексом, – вздохнул Денафриа. – Более того, сам велел, чтобы я обращался к нему по фамилии.
– Да, он у нас такой польский мачо. Гордится своей фамилией, – кивнул Грини. – Ему и невдомек, что всем наплевать на его происхождение.
– Ничего подобного! – сказал Павлик. – Хотя знаешь, Декс, иногда я скучаю по твоему шовинизму. Вот, например, мой новый напарник, Джон, в самом деле умеет говорить на своем родном языке. Ну и что? А от тебя только и слышно: «мы», «вы»… Ты помешался на своем африканском шовинизме. Что, я не прав?
Павлик сам безудержно расхохотался собственной шутке.
Грини повернулся к Белзинджер:
– Теперь понимаешь, о чем я? Он дурак. Как тот калека в опере. Как там его звали, шута? Вот и Павлик такой. Шут. Причем здоровый к тому же.