За миг до того, как сознание ее угасло насовсем, какая-то рыбка сверкнула перед ней своей серебряной чешуей, Елена обрадовалась, а потом все исчезло во мраке.

Ранним утром на площадке перед гостиницей водители заводили моторы, актеры занимали места в автобусе, рабочие укладывали на грузовики рельсы для камеры, суетились вокруг генератора. Директор картины носился среди этого хаоса, давал указания, кого-то ругал, и через пятнадцать минут площадка опустела, все уехали. Снова стало тихо.

По асфальтированному пространству, испещренному нарисованными неуверенной детской рукой поездами и буквами, пробежала перепуганная суматохой кошка и заняла свое обычное место под стойкой администратора. На реке загудели компрессоры, послышался монотонный звук, издаваемый земснарядом, с середины реки донесся дребезжащий звук сирены.

Вслед за кошкой перед гостиницей появились югославы, которые вчера вечером перебили в ресторане половину посуды. Грохнув об пол очередной бокал, они тут же с улыбкой доставали деньги и платили. Потом обращали свои взоры на певицу, которая пела по их просьбе, подкрепленной десятилевовыми банкнотами, цыганские песни, хлопали в ладоши, подпевали. Глаза их восторженно сияли, и, выпив по очередному бокалу, они снова швыряли их на пол. Сначала это раздражало окружающих, но югославы были настолько восторженны, обезоруживающе чистосердечны в своей радости, что на них просто невозможно было сердиться.

Югославы потягивались на солнышке. Немного придя в себя после вчерашнего, они уселись в самую грязную машину и уехали.

Потом, как всегда в это время, перед гостиницей появился старый армянин Чохаджан, продававший семечки. Он притащил свою тележку, достал складной стульчик, уселся на солнышке и зажмурился от удовольствия. День начинался.

Сценарист, наблюдавший все это из окна своего номера, решил, что пришло время и ему спуститься вниз. „Наверное, режиссер уже завтракает в большом зале ресторана“, – подумал он.

Одевшись и прихватив с собой темные очки, он спустился вниз.

В большом зеленом зале, в углу, под огромным фикусом, на своем обычном месте сидел режиссер и осторожно стучал ложечкой по вареному яйцу.

– Доброе утро, – сказал сценарист. – Стучишь?

– Что? – не понял режиссер. – А-а… яйцо. Ты знаешь, мне в голову пришла интересная мысль относительно сцены во дворе завода… Кофе будешь пить?

– Разумеется, – ответил режиссер и сел за стол.

Официантка принесла кофе, кувшинчик с молоком, поджаренные ломтики хлеба и масло. Сценарист мазал хлеб маслом и слушал режиссера, который объяснял свою идею относительно сцены во дворе завода.

Из дневного бара донеслись звуки гитары и мужской голос – в песне чувствовалось нетерпение, тревога, слова были иностранные. Играл музыкальный автомат.

Сценарист достал из кармана коробочку с сахарином, бросил таблетку в кофе, размешал и отпил глоток.

– „Бразильский, – подумал он. – Натуральный. Не успели смешать, видно, не было времени, еще слишком рано“.

Он любил только натуральный кофе, не терпел, когда его смешивали с суррогатом. Бутерброд с маслом был сносным, он откусил кусочек, осторожно налил в чашку молоко.

– Горячее, – сказал он, отпив немного. – Не научились здесь подавать молоко. Кипяток! Будто собираются шпарить поросенка.

Он отодвинул в сторону кувшинчик с молоком и стал слушать режиссера, который продолжал пространно излагать свою идею.

Они были одни в зеленом зале, и только в глубине его, там, где находилась кухня, показался кто-то, наверное повар или кто-нибудь из персонала.

Затем пришел Милко, водитель „Волги“, и спросил, скоро ли поедут, ему нужно знать, потому что приятель попросил его отвезти в одно место два мешка.

– Отвези, – сказал режиссер, – но сразу возвращайся. Трогаемся через пятнадцать минут.

Милко вернулся через полчаса, и „Волга“ понеслась по асфальту, а затем по пыльным ухабистым дорогам к месту съемок.

Когда они приехали, солнце поднялось уже высоко, рельсы были уложены, но генератор не работал.

– Ну да, – сказал режиссер, – осталось только, чтобы генератор работал. Чем бы мы тогда занимались – какими-то съемками. Это же неинтересно – приезжаешь и сразу начинаешь снимать. А так – совсем другое дело. Значит, все в порядке, можем начинать.

Его убийственная ирония заставила покраснеть директора картины, он что-то пробормотал в свое оправдание и помчался в город искать техника.

Снимали до обеда. День был жаркий, безветренный. Сцены повторяли по несколько раз, – оказалось, что актриса, игравшая главную роль, не умеет ездить на велосипеде. Ее стали учить, но, не доезжая до шалаша, где ее ждал решающий разговор, она каждый раз падала. Все нервничали, а больше всех сама актриса, она разбила колено, а во время последнего падения чуть не напоролась на кол плетня, ограждавшего шалаш. Она уже готова была расплакаться, и потому все обрушились на оператора за то, что он громко спросил, как это можно, чтобы нормальный человек не умел кататься на велосипеде и вообще, для чего здесь собрались – уроки давать или снимать фильм.