— Че скандалить, когда старые обе стали! Он ведь от нее все равно не уйдет: как же, семья! И ко мне не придет — от своего-то хозяйства в экую халупу! Пускай, как уж есть.

— Чего-то он на вид не больно веселый.

— Прибедняется маленько. Юрка не пропадет, он цопкий. Я потолкую, чтобы он тебя на работу взял.

— Да ну его, ма! Что я — батрак, что ли? Он же меня вылущит и высушит.

— Робить-то заставит, это придется. А куда больше пойдешь, Павлик? Здесь люди теперь только на свой прокорм работают, — да еще паи, землю делят. И без тебя есть кому мотней трясти. Юрка-то — он хоть при деле.

— Так толкуют — скоро таких, как он, снова к стенке становить начнут?

— Ну уж тогда, — помолчав, сказала мать, — лучше на всех нас атомную бомбу бросить. Чтобы всем один конец.

Они пошли в горницу. Там дядя Миша радостно кричал:

— Ка-эк я ево — э-раз! — и на калган! Поднимается, я — торц! Топтал ево, топтал… А через неделю оне с братаном, шофером вытрезвительским, меня хвать — и в ментовку. Давай метелить. Нет уж, шумлю, волки, давайте по закону, закон-от не для вас разве писан?

Окончательно пьяный Корчага все плел бодягу о своем дембеле.

— Нагнали срочников, на кажную дверь по посту с оуржием — не выпускают из вагонов, и все! Целый эшелон. Будто мы бандиты, а не дембеля. И вот стоим на станции, дышим в форточки. Подходит к вагону девчушка-цыганка, лет одиннадцать-двенадцать: «Солдат, хочешь посмотреть?» Трояк кинули — она подол задрала, а под ним ничего нет. Подержала сколько-то, опустила. «Давай еще!» Стояли-то всего ничего, а она полный подол денег утащила — ни за что, считай. А они тогда дороги-ие были!..

— Ну, тих-ха! — Габов стукнул вилкой по стакану. — Давайте-ко нальем, други мои, и выпьем за дорогих наших женьшын…

Вдруг на крыльце кто-то затопал; скрипнула дверь, человек прошел по сеням. Открылся темный проем, и новый гость вступил в избу.

— Привет честной компанье! — воскликнул он. — Что, не ждали? Картина Репина, ха-ха. Здорово, ракетчик! Или ты артиллерист? Да не, ракетчик, нынче все ракетчики!

— Проспался, шпынь! — буркнул дядя Юра. — Только тебя, знать-то, и не хватало!

— Кому-то, может, и шпынь, — блеснул глазами одутловатый парень с короткой прической, — а тебе Анатолий Сергеич, друг-земеля, хороший человек. Ну и сиди, и не вякай. А то — сам знаешь!

Стало тихо.

— Злорово, говорю, ракетчик! — Толька Пигалев сунул Пашке ладонь. — Чего насупился? Не узнал, что ли?

— Да узнал…

— Тогда налей, и выпьем за встречу. Должок-от помнишь?

— Какой еще должок?

— Ну-ну! Я ведь что… Было, прошло, хрен с ним… — он придвинул табуретку, подсел к Пашке. — Давай-ко… с приездом!

Пашка сидел ни жив, ни мертв.

— Нно… и как жизнь, как проходит служба в наших ракетных стратегических войсках? — важно спрашивал Гунявый, подмигивая.

— Хорошо… нормально служба! — сквозь зубы цедил Пашка.

— Нор-рмалек? Это окей. Спасибо за службу. Я ведь тоже патриот, вррот малина! Значит — на сержантской доложности? Нно… — и, притиснув демобилизованного, Гунявый жарко дышал ему в ухо: — Я… ты не думай! Глухо! Как в танке! М-малчу. Я не фуфло, ты понял? Все! М-малчу. Ты понял?

Вдруг вскочил и завихлялся по горнице, оттопывая по скрипучему полу:

— Эх, дав-вай! Р-рви, в натури-и!..

Взвыл, стукнув себя по груди:

— Гитару-у! Душа гор-рит, в рот мене хавать! Пр-редо мной, как ико-она, все пр-раклятая зона… Ну! Гитару, я сказал!

— Кто тебе ее припас, в экую-то пору? — сказал Юрка Габов.

— Ну, у вас же просит человек, не фраер. Достаньте! А, не вижу здесь людей…

— Куда они девались, интересно? — зло крикнула Нинка.

— Они… они там, — Гунявый потыкал пальцем куда-то вдаль. — Они страдают. Крики конвоя. Лай собак. Сапоги надзирателей. Знаете ли вы, что такое неволя?

— Дак ведь их туда никто не звал, — скрипнул Габов. — Они сами… я так понимаю… Это ж — такое дело: хошь — в тюрьме сиди, хошь — у себя дома. Однозначно. Бывают, конешно, ошибки — вон Мишка свое ни за что, считай, получил. Но это — иное дело, мы о преступниках теперь толкуем. Где же им место, как не в тюрьме да не в лагере? Другого пока не придумали.

— Ну т-ты, фермер! Гляди, сожгу!

— Я тебя вперед пристрелю, собака! Куражишься! Явился тут! Видно, большую вам дали потачку!

— Ну-ко прекратите! — Пашкина мать застучала по столу. — Это еще что такое?! Вот ведь беда: раньше мужики как сойдутся — так о работе, о хозяйстве, о семье, — а теперь что? Застрелю, порежу, сожгу… Ты, Толька, перестань тут командовать, а то своими руками в шею вытолкаю. У меня сын пришел, отслужил… дай посидеть спокойно, порадоваться. Гляди, я ведь ни твоего ножа, ни спичек не побоюсь.