Анна лежала в постели в доме Кардью, за стенкой возбужденно перешептывались девочки. Пустой желудок отказывался принимать пищу. Переняв манеру доны Мафалды, Анна за столом перекладывала кусочки еды с места на место, видоизменяя пейзаж на тарелке. Перед ее широко раскрытыми глазами вновь и вновь разыгрывались мучительные сцены: вот Джуди Лаверн, ни в чем ни перед кем не провинившаяся, летит в пылающем автомобиле под откос; вот Уилшир взметнул скрюченные судорогой пальцы к ушам, пытаясь защититься, не впустить страшное разоблачение в свой мозг. Лазард избивает ногами распростертого на полу Уилшира, а через мгновение горло американца разорвано пулей — Уилшир добрался-таки до спрятанного в сейфе оружия. Уилшир падает с лестницы, грудь его разворочена выстрелом, а вот и Мафалда, вместо левой груди у нее провал, откуда хлещет смертоносная кровь, жизнь стремительно уходит с побледневшего лица, губы обесцветились. Война в гостиной. Точно так же был разворочен дом, погибла семья, когда бомбы упали на дом ее учителя музыки, на углу Лидон-роуд, в другой жизни, когда Анна еще не стала Анной. Точно так же — но то была ее жизнь.

Что-то медленно, но решительно менялось в ее мозгу, это несомненно. Слишком много событий и сцен, звуков, запахов и чувств, которые никак не могли бы вместиться в ее мирную, наивную жизнь еще несколько недель тому назад. Но эти события и зрелища были насильственно втиснуты, воткнуты, впихнуты в ее сознание, так что Анне казалось: никогда больше она не испытает голода, никогда ее мозгу не потребуется та ужасная пища, от которой дрожат пальцы, трясутся все кишки внутри, мурашки бегут по коже и дыбом встают волосы. Сейчас, лежа под открытым окном в мутном лунном свете, Анна думала о том, как много значит для нее Фосс, единственный, кто знал, кто мог все это понять. В нем ее спасение, только он один сможет привести в порядок разбушевавшийся хаос, превратить его в печальный, но доступный прочтению документ.

Она жила ожиданием: пять часов тридцать минут вечера, пятница, 21 июля 1944 года. Встреча назначена, и значит, та, что была, была не последней. И пока это так, уравнение можно решить. Назначенная встреча — тайный шифр, код, ключ к уравнению, раскрывающий только ей неведомое значение икса.

Мысли серебряной рыбкой скакали из света в густую тень сна, и в ту ночь Анне впервые приснился сон, который будет преследовать ее годами. Она бежала по улицам незнакомого города, все в нем: здания, памятники, повороты улиц — было ей чуждо. Палила жара. Анна бежала в нижнем белье, на земле почему-то лежал снег, дыхание паром вырывалось изо рта. Она бежала туда, где — она знала — ей предстоит встретиться с ним, искала заветную дверь в неосвещенном проулке. Из-за двери сочился желтоватый свет, золотом крася камни мостовой. Анна взбегала по деревянным ступенькам и тут понимала, что эти ступени ей знакомы, и сердце наполнялась надеждой: сейчас она увидит его, он ждет ее в комнате наверху, в их комнате. Она бежала вверх по ступенькам, все быстрее и быстрей, одна площадка, другая… куда больше площадок, чем ей помнилось в реальности, столько лестничных пролетов, что она уже сомневалась, тот ли это дом, тот ли проулок, тот ли город. Но тут появлялась дверь, да, правильная дверь, за ней должен ждать он, и Анна, измученная бегом, цеплялась за ручку, буквально висла на ней, собираясь с силами, сейчас она увидит его лицо, кости, натянувшие кожу так, как ни у какого другого человека на свете, и она распахивала дверь, а там — пустота, ни пола, ни потолка, комнаты не было, лишь горячий жадный ветер над замершим городом, и она падает, падает в пустоту…

Анна проснулась от вспышки света на темном горизонте. Рассвет, ручной, как комнатная собачонка, проник в ее окно. Волосы пропитались потом, сердце колотилось о стенки грудной клетки, словно мячик, которым лупит безумец. Что же это такое? Неужели отныне ее душа, ее разум будут существовать в таком неизбывном ужасе?

Анна одевалась медленно, как старуха, каждое движение давалось усилием воли. Просунула в трусики ноги — одну за другой, подтянула трусы до пояса. Взнуздала себя бюстгальтером. Платье бессильно обвисло, как будто за ночь ее фигура изменилась. И расческа впивается в кожу, как никогда не впивалась. Но в зеркале отразилось знакомое лицо, настолько привычное, что Анна подалась вперед, пристально выискивая отличия. Все тут, обычная комбинация в обычной последовательности, изменились разве что нюансы. Невыносимо для математика, ведь нюанс — почти незаметный сдвиг, ничтожная ошибка, но она торпедирует логику, и логика идет ко дну, где-то глубоко в днище логики пробоина, ничтожная черточка, не замеченная в цепочке уравнений, а теперь уже не отыщешь, не исправишь, придется начинать все сначала… все с нуля. Но именно этого Анна и не могла сделать, не могла отбросить скомканные страницы и начать с нуля. То, что случилось, останется в ней навеки. Эту перемену придется принять, скрыть в себе, спрятать от всех. И почему-то — непонятно почему — в этот миг Анна подумала о матери.

Она позавтракала, то есть выпила кофе. Кофе тонкой струйкой стекал в перехваченное горло, твердую пищу она не смогла бы проглотить. А потом Кардью повез ее на работу вдоль нестерпимо синего моря.

Рассвет проник и в комнату Сазерленда в посольстве и застал его в углу кабинета. Он так и просидел всю ночь, с тех пор как получил известие о неудавшемся покушении, курил — наконец-то позволил себе — трубку за трубкой. Опустевший кисет валялся теперь на полу среди рассыпавшегося крепкого табака и горелых спичек, пепельница на подлокотнике кресла давно переполнилась. Сазерленд успел за ночь передумать все думы, вспомнить все, что случилось с ним в жизни, даже то, о чем он никогда не позволял себе вспоминать, — о том, как в 1940 году он получил извещение: она погибла при воздушном налете. Как он справился с горем? Что ж, все кого-нибудь да потеряли, на фронте или во время бомбардировок, чем он лучше других? И вот он сидит в кабинете, измученный, опустошенный, и его усталость так велика, что затопила все внутри, проникла в кости и пропитала мозг.

Ответственность. Ричард Роуз носил ее легко, словно летний костюм, но Сазерленду на плечи ответственность ложилась тяжким ярмом. Потери, понесенные в тех или иных операциях, превращали его мозг в кладбище или мастерскую гробовщика. Нет, на этот раз он не допустит ошибки. Он вытащит Карла Фосса, агента под кодовой кличкой Чайльд-Гарольд. Вытащит его. Этот человек всегда поставлял им точную и честную информацию, и теперь, после неудавшегося покушения (и если учесть все, что рассказала им Анна), его жизнь в опасности. Прикрытие военного атташе германского посольства — стены из тончайшей бумаги. Как только Роуз явится поутру, Сазерленд прикажет ему начать операцию по спасению. К вечеру Фосс будет уже на борту самолета, направляющегося в Лондон.

Роуз бодро постучал в дверь ровно в девять утра. Вошел и подумал, что кабинет еще пуст: распахнувшаяся дверь скрыла кресло, на котором скорчился Сазерленд.

— Мы сегодня же вытаскиваем Фосса, — приветствовал его Сазерленд.

— Доброе утро, старина! — Роуз развернулся к нему на пятках. — Я пришел обсудить эти шифровки…

— Покушение провалилось, он как поросенок в картонном домике… один порыв ветра, и крыша рухнет ему на голову.

— Честно говоря, странно, что его еще тут нет. Он-то узнал о провале раньше нас. Ему бы следовало сразу бежать сюда… если ничто ему не помешало.

Сазерленд был сбит с толку. Он ожидал, что Роуз будет возражать. Роуз терпеть не мог вытаскивать агентов, терять источники информации. Сколько они спорили…

— Ты проверил, где он сейчас, старина? — продолжал Роуз.

— Еще нет.

— Что ж, если он и сегодня пойдет на службу, значит, не считает ситуацию безнадежной.

— Мы вытаскиваем его, Ричард. Я не позволю…

— Конечно, вытаскиваем, но не можем же мы проехаться по улицам Лиссабона, выкликая его имя, а, старичок?

Старик, старина, старичок… Ты мог бы звать меня «Сазерленд», подумал он, вставая с кресла. Электрические иголки кололи руку, левая нога онемела.