Когда дело дошло до построения не макетов, а настоящей конструкции, история естественно выплыла наружу. Весь монастырь прознал, чем занялся умник Луиджи и его ученик. Братия разделилась на две половины. Одна считали, что раз человеку не дано летать, то и посягать на это право было бы богохульством и ересью, другие же резонно им возражали, что если так рассуждать, то люди бы и колеса не выдумали. Рассудил спор, как всегда отец-настоятель, сказав, что все, что делается с любовью к Богу и людям, может, и даже должно быть сделано.

— Ну, если они с любовью… — сказали скептики и угомонились.

Хотя никаких споров больше не предвиделось, всю работу, которую можно было сделать в лаборатории, мы делали именно там. Луиджи побаивался насмешек и недоверия. В монастырский двор наша конструкция была вынесена только перед окончательной сборкой. До этого мы напилили палок необходимых размеров, вырезали из кожи заготовки, которые предстояло натянуть на деревянный каркас, просмолили веревки, чтобы собрать крылья воедино. Поглазеть на процесс сборки явились все, даже последний мальчик, разгребавший навоз в конюшне, и тот пришел увидеть, что за чудо делают сумасшедший после болезни монах с послушником. Луиджи скрипел зубами, поскольку не любил быть предметом праздного любопытства, видимо, потому, что сам он редко бездельничал, чаще делал свои опыты или читал книги.

Через три дня крылья были собраны и готовы к полету. Представляли они из себя довольно хитрую конструкцию, сделанную по подобию и на основе изучения крыльев орлов и разных других, склонных к парению птиц. Чтобы полететь, предстояло разбежаться, броситься откуда-нибудь с высокого места вроде обрыва и положить ноги на специальную перекладину. В полете все это сооружение должно было напоминать чудовищную птаху, держащую в когтях человека.

— Слухи поползут про новые явления дьявола в монастыре!.. — озабоченно подумал я, но радость оттого, что возможно в самом ближайшем будущем я полечу, затмевала все тревоги и волнения. Радость от возможности летать бабочкой или серебряным соколом в поднебесье пересиливало все. Чувство отрыва от тяжких пут, держащих нас внизу, сводило с ума и будило по ночам радостной дрожью, от которой что-то обрывается в груди, холодели пальцы, а голова становилась чистой и ясной, как морозное солнечное утро у подножия горы святого Иоанна. Я не мог дождаться, когда последние конструкции каркаса будут связаны воедино. После того, как это все же произошло, Луиджи три дня ходил вокруг крыльев и все ощупывал, а местами даже переделывал. Выглядел он не совсем хорошо, видимо вся эта суета не проходила для него даром. Вечерами он долго не ложился спать, рисуя и изменяя детали крыльев. Когда я думал, что дело уже сделано, он заявил, что кожа никуда не годится и в итоге мы еще неделю выкраивали из кожи лопасти. Я подумал, что я не доживу до конца этого действа. Ночь перед полетом я не мог заснуть, торопя рассвет и прося Господа ускорить ход времени, чтобы скорее минула ночь.

Накануне дня полета Луиджи заявил, что он, как конструктор, хочет сам опробовать свое изобретение и никому не позволит заменить его.

— Ты же нездоров, — пытался вразумить его я, — разобьешься еще, не дай Бог.

— Нет, нет. И слушать не хочу. Я крылья создал, я и первым из людей крылатым стану. Увижу мир так, как его одни птицы, ангелы да Господь Бог видят. Погляжу оттуда откуда льется свет и воды небесные.

И перекрестился, с торжеством человека наконец решившегося на отчаянный, почти смертельный шаг. Спорить было бесполезно. В глазах его появился нездоровый блеск, кожа на лице покрылась лихорадочным румянцем. Вылет был запланирован на рассвете. Мы решили заранее перетащить изобретение Луиджи к обрыву, что находился неподалеку от монастыря, и куда в свое время выкинули тело злополучного серебряного сокола. С обрыва открывался чудесный вид на ледяное спокойствие пика святого Иоанна.

Когда утро окрасило пурпуром склоны гор, я выскочил из кельи и бросился в лабораторию, где оставался ночевать мой ученый брат. К моему несказанному удивлению он был уже возле крыльев, но не бодрствовал, а спал, прислонившись спиной к перекладине крыла. Над обрывом дул пронзительный холодный ветер, завывая, как стая бездомных псов.

— Уже утро, — сказал он, когда я коснулся его плеча. Он был бледен и собран. Руки подрагивали, но на лице была написана такая решимость осуществить задуманное, что я не решился снова заводить разговор о его здоровье, хотя меня не покидало ощущение, что сейчас с ним случится один из тех припадков, что бывали в последнее время.

— Ты давно здесь? — спросил я.

— Я никуда и не уходил, — последовал ответ.

— Ты сума сошел, ослабеешь от усталости, еще припадок случится. Да и теперь ты наверняка простудился, холод-то какой…

— Не болтай.

Презрительная ухмылка была мне ответом. Доброго и немного беспутного Луиджи было не узнать. Сейчас он походил на стрелу положенную на натянутую до звона тетиву. Лицо его заострилось и монах оттого стал еще более похожим на стрелу. Он постучал по черной, туго натянутой коже крыла, удовлетворенно кивнул.

Со стороны монастыря приближалась проснувшаяся братия во главе с отцом-настоятелем. Ему, видимо, тоже не понравился вид Луиджи, потому что едва приблизившись, он спросил:

— Готов ли ты к исполнению задуманного, сын мой?

— Да, отец.

Затем последовало благословение, которое Луиджи принял с суровым спокойствием. Он поцеловал руку, поднялся с колен и направился к крыльям. Приподняв их над землей, он немного неуклюже побежал к краю обрыва и рухнул вниз. Мы закричали от ужаса, думая, что только что лишились нашего брата, и в этот миг он появился из пропасти и понесся по воздуху прямо на нас. От увиденного волосы зашевелились у меня на голове. Луиджи, с лицом цвета алебастра и остекленелыми глазами, летел, поднимаясь на черных, как вороново перо крыльях все выше. С ним снова случился припадок. Я видел его посиневшие пальцы, впившиеся в перекладину, невидящий взор и решил, что через мгновение он упадет вниз и неминуемо разобьется. Однако припадок не только не мешал, но вероятно даже каким-то невообразимым образом помогал монаху управляться с крыльями. Выглядело все это так, словно Луиджи с детства только тем и занимался, что летал на кожаных крыльях, а не молился и копался в пыльных книгах. Страшное это было зрелище, я увидел, что большинство из стоящих рядом братьев перекрестились и побледнели, будто увидели разом все полчища Сатаны, наступающие на них.

Меж тем, безумец, похожий на гигантскую летучую мышь, принялся описывать над нами круги, то улетая к бездне, то снова возвращаясь. Когда первый испуг спал, мы услышали, что Луиджи что-то говорит, как это часто с ним бывало во время приступов.

— … когда надлежало ей идти, ее научили просить у отца ее поле, и она сошла с осла.

Он завершил полукруг над нами и снова полетел над пропастью. Было видно, что он продолжает говорить, но ветер относил его слова. Когда же он снова полетел над нами, мы услышали следующее: