– Разумеется, – сказал Андрес. – Истерия греческое слово. А не лучше ли тебе увезти Клару отсюда? Я имею в виду – из Буэнос-Айреса.

– Система Пинчо, – сказал Хуан с горечью. – Зачем? Это не может длиться дольше, чем… – Он по-мальчишески махнул рукой и уставился на курильщика сигары. Поплакать бы наедине с самим собой. Поплакать бы, закрывшись с головой простынею. Принять бы душ, да еще… Он смотрел, как мужчина за столиком у стены, где перегородка делила часть зала на маленькие отдельные кабинетики, нащупывал коленом колено женщины. Женщина смеялась, как крыса. «Тоже боится», – подумал Хуан и вдруг разглядел в глазах Андреса нечто, удивившее его. В голову пришла дурацкая мысль: хорошо бы рядом был цветной кочан. Некоторое время они сидели молча, но слушать отдаленные взрывы было, пожалуй, еще хуже. К тому же – туманные нимбы вокруг электрических лампочек, неработающая вытяжка, портрет Президента рядом с прейскурантом, «Старый Смаглер», пиво «Омбу», вино «Амаро Пагильотти».

– Невероятно, – заговорил вдруг репортер. – Видишь типа с сигарой? Сидит как ни в чем не бывало. Наверное, надо бы написать о нем.

– Напиши, – сказал Хуан. – Развлечешься немного. В противовес общему ощущению беспокойства, порожденного будоражащими общество элементами, —

у тебя, наверное, такой стиль, —

мы рады познакомить наших читателей с благоразумным человеком, который, сидя за столиком в «First and Last»…

– Черт возьми, – сказал репортер. – Если бы я писал такие репортажи, я бы уже стал знаменитым.

– А ты старайся, – сказал Хуан. – Вспомни Бернардо Палисси.

Стелла встрепенулась, услыхав имя, но ничего не сказала —

– Юность, пора золотая, – начал репортер, ожидая, что Хуан продолжит. Но Хуан смотрел на Клару, как старательно она ест свой сандвич, и последовал ее примеру: прислонившись головою к ее голове, стал в унисон с ней жевать, так что Андрес, глядевший на них, заулыбался.

– Знаете, – сказал Андрес словно о чем-то неважном, – вам обоим лучше бы уехать отсюда.

– Почему именно нам? – спросила Клара. – И почему уехать лучше? Прочти ему свое прелестное онтологическое стихотворение, Хуан, «Уйти, остаться…»

– Слушай, – сказал Хуан. —

– Я имею в виду географическую карту, а ты мне – про карту души, – пробормотал Андрес. – Хватит играть словами.

– Географическая карта, – повторил Хуан. – Географических карт давно нет, дорогой.

«А мы знали материал – ». Она думала об этом, наклонив голову и глядя на ломтик ветчины, который зажала в пальцах. Это лицо… Он отнял у него пиджак, который сам же положил ему под голову. Она старалась проглотить, потянулась за своим стаканом; может, если запить глотком пива, – вкус получился отвратительный, интересно, что если сначала съесть сандвич, а потом – пиво, потом опять сандвич, то еще ничего. А вот если (все равно как хватануть ложку горячего жаркого и запивать вином, чтобы охладиться; такая смесь во рту получается, просто мерзость – ).

Хуан откинул ей волосы со лба, дунул на лоб. Улыбнулся.

– Тепка-растрепка, лягушачья попка, не печалься, не болей, выздоравливай скорей.

Клара положила сандвич на тарелку и прижалась лицом к груди Хуана; тот обнял ее рукою, отгораживая от всего вокруг.

– Пошли, подышим на улице, – сказал Андрес репортеру. – А ты, Стелла, останься.

На улице еще не совсем стемнело, свет, казалось, падал сверху. Порт тонул в тумане, люди выныривали из тумана, переходили через улицу или останавливались на углу (несколько человек уже стояли там и тихо разговаривали). Человек на другой стороне осторожно раскуривал сигарету. Репортер некоторое время рассеянно смотрел на него. На лицо, на руки налипала влажная, вязкая пленка. Казалось, будто ты грязный.

– Знаешь, – сказал Андрес. – Надо их каким-то образом вытащить отсюда.

– Согласен, – ответил репортер. – Скажи – каким.

– Скажи, скажи… Посмотри на эту букашку.

– Угу.

– Бедняжка из кожи лезет вон, а открытая дверь у нее перед носом. Поразительно, до чего бабочки удобное пособие для практической философии.

– Все мои симпатии – на стороне бабочек, – сказал репортер.

– Они оба упрямятся, – сказал Андрес. – Сам не знаю, как мне их убедить.

– Понятно.

– В конце концов, мы с тобой можем остаться. И Стелла – тоже. Что с нами может произойти?

– Ничего. Здесь вообще никогда ничего не происходит.

– Они – другое дело. Не знаю, но мне так кажется.

– Да, – сказал репортер и раздавил букашку, которая ползла по его ботинку; букашка треснула сухо и весело. Глядя в глубину улицы (там, на земле, рядом с дощатым настилом стоял оставленный им стакан), он различил слабое свечение (его поглощал туман) – это меж желтых лоскутьев тумана голубоватым огнем светились доски, служившие тротуаром.