На улице опять поднялся ветер. Он, крадучись, бродил вокруг дома, злобный и осторожный. Он не был таким буйным, как в ту ночь десять дней назад, но это был тот самый ветер, пугающий и предательский, живой враг, старающийся пробить брешь в надежной защите дома.

Фрэнсис опустилась на колени перед камином, стараясь разобраться в путающихся мыслях.

— Шепот, — вдруг сказала Филлида. — Везде этот чертов шепот. Он действует мне на нервы. Мне уже, как Роберту, постоянно что-то кажется. Фрэнсис, тебе никогда не хотелось умереть? Серьезно, я спрашиваю не просто так. Ты никогда не хотела умереть, не хотела набраться смелости сделать это сама?

— Да, — решительно сказала Фрэнсис. Она инстинктивно почувствовала, что надо быть осторожной. — Да, хотела, но всегда это быстро проходило. Ничего, днем всегда становится легче. А потом наступит завтрашняя ночь, потом придет следующая, а потом еще одна. Знаешь, все проходит, и это милость Божья. Все скоро пройдет.

— Это пройдет, — Филлида сама перешла на шепот, и впервые в ее жизни истерические нотки в голосе не были тонко рассчитанным приемом. — Ты помнишь Долли?

Фрэнсис сердито посмотрела на нее. Если Филлида вознамерилась сегодня так мелодраматично оплакивать Роберта, это еще можно было вынести. Но сидеть и романтически мечтать о любви? Это дурной тон, да и просто неприлично.

— Да, я помню, — запнувшись, сказала она. Филлиду начала бить нервная дрожь.

— Я его очень хорошо помню, я помню все, что с ним связано. — Ее голос был хриплым. Она говорила очень тихо, еле слышно. — Он такой сильный, Фрэнсис, невероятно сильный. Завтра он будет здесь. После похорон в дверь позвонят, станет еще больше шорохов и шагов, и он будет здесь.

Фрэнсис вскочила.

— Тебе нужно лечь в постель, — сказала она. — Прими аспирин и немного поспи. Это безумие, моя дорогая. Твои нервы никуда не годятся.

Филлида ее не слушала. Ее лицо выглядело ужасно при ярком электрическом свете.

— Я боюсь, — сказала она. — Я смертельно боюсь. Ты не можешь понять. Никто не может понять. Фрэнсис, как ты думаешь, Дэвид любил меня все эти годы?

— Дэвид?!

— Да. Когда-то он любил меня. Должно быть, любил. Я отвратительно к нему относилась, я понимаю. Но, видишь ли, есть такие мужчины, которые начинают относиться к тебе совершенно по-другому, когда ты так себя ведешь. Они начинают тебя как-то уважать, и потом долго помнят ваш роман. Если он был скрытый романтик, то мог… Что бы тогда было, страшно подумать. Как я должна была себя вести? Как же я должна была себя вести?

— Знаешь, не стоит из-за этого переживать. — Фрэнсис поняла, что это прозвучало грубо, но решила, что уже ничего не исправишь.

Филлида покачала головой.

— Это не просто переживания. Ты не понимаешь, — сказала она. — Предположим, Дэвид знал, что Долли скоро найдется. Допустим, у него было предчувствие. Допустим, Роберт сказал ему об этом, как и мне. — Последняя фраза, казалось, ее испугала, потому что она прикрыла рот рукой. — Я этого не говорила! — вскрикнула она, как истеричный ребенок. — Я ничего не говорила. Ты ничего не слышала.

Фрэнсис позвонила.

— Я пошлю за Доротеей, и мы уложим тебя спать, — предложила она. — Ты успокоишься и постараешься заснуть. Ты сведешь себя с ума такими мыслями.

— Ты не веришь мне? Ты думаешь, что то, что я сказала, неправда? — Филлида была в истерике.

— Я ничего не слышала, — выразительно сказала Фрэнсис. — Ты хочешь принять ванну? Если хочешь, я приготовлю.

Филлида все еще плакала, когда они уложили ее в постель. Старая Доротея посидела рядом, пока она заснула. Но утром, к удивлению и великому облегчению всего дома, она взяла себя в руки. Она спустилась вниз очень рано, печальная и элегантная в черном строгом костюме, посмотрела цветы и даже успокоила плачущую миссис Сандерсон. Тем утром Фрэнсис увидела ее окаменевшую грустную фигуру с высоко поднятым подбородком и сухими глазами. Она стояла рядом с огромным венком, присланным от сотрудников Галереи. Даже тогда, когда вся эта мрачная история еще была ей абсолютно не понятна, Фрэнсис поняла, что эта скорбная картина отчаянного мужества сестры останется в ее памяти навсегда.

Похороны показались Фрэнсис кошмарным сном из тех, которые иногда вторгаются в реальность, чтобы напомнить, что на свете нет ничего такого ужасного или грустного, что не могло бы произойти в жизни. Даже ветер дул в это утро с невероятной судорожной силой. Он рыскал по площади, срывая шляпы и яростно теребя платья, дразня лошадей и разбрасывая цветы. Это Габриель настояла на лошадях. Никакая машина в мире не может произвести такого впечатления скорбного достоинства, как шестерка черных лошадей в серебряных сбруях, с черными плюмажами и печальным звоном подков по мостовой. Черные плюмажи были личным даром владельца похоронного бюро. Это был престарелый человек, с первой встречи распознавший в Габриель настоящую представительницу великой викторианской эпохи. Более того, он лично проследил, чтобы церемониал прошел с подобающей торжественностью. Итак, плюмажи были воскрешены из небытия, и лондонцы впервые после войны получили возможность увидеть обряд погребения во всем его величии. И сейчас плюмажи возвышались в серебряных украшениях над катафалком и реяли над головами лошадей, как огромные букеты черных пальмовых листьев. Ветер с триумфальным шелестом развевал их под окнами гостиной, где Роберт Мадригал в последний раз встречал своих друзей.

Друзей было мало. Было прислано огромное количество цветов, но цвет общества отсутствовал. Однако в пришедших проститься недостатка не было. Событие освещалось в газетах. «Убийство искусствоведа. Похороны», — сообщали газетные шиты на Пиккадилли. Площадь была переполнена спокойными праздными людьми, каждый из которых едва ли обменялся с Робертом приветствием при жизни, но пришел поглазеть на его похороны, как пришел бы посмотреть на любое происшествие, о котором хоть немного говорят в обществе.