Шрифт:
— Ничего интересного, — сказал Юрген, — мы посреди северного укрепления.
— Посмотри, что Отто внизу нашел, — сказал Красавчик, передавая ему бумажку.
Это была обычная листовка на серой бумаге с призывом сдаваться в плен и посулами райской жизни в концентрационном лагере. На фронте Юрген не раз подбирал такие листовки и ради смеха вчитывался в немецкий текст. Но эта листовка была немецкая, а текст, соответственно, русским. Юрген прочитал и ее. Один в один, как будто тот же человек писал.
Но не это, конечно, развеселило его товарищей. Поверх русского текста была очень искусно нарисована тушью козлиная морда. А под ней шла надпись на немецком языке: «Не бывать фашистским козлам в нашем советском огороде!» И подпись: Paul Meyer, Engels, UdSSR.
— Пусти козла в огород! — сказал Брейтгаупт и рассмеялся.
«Man muss den Bock nicht zum G"artner machen.»
Это сказал Брейтгаупт.
Красавчик с Отто поддержали смех. Только Юрген не смеялся. Он не видел тут ничего смешного. Он видел подпись своего земляка, Пауля Мейера, немца из Республики немцев Поволжья, жившего в нескольких десятках километрах от их деревни, в столичном городе Энгельсе, напротив Саратова. И этот немец сражался в Бресте, в Советской армии. Он был «Иваном». Возможно, и брат Юргена сражался тут же. И еще возможно, напутал что-то другой Павел, русский солдат, который сказал, что всех поволжских немцев сослали в Сибирь. Выходит, что если и сослали, то не всех. Вот оно, свидетельство. Впрочем, это ничего не меняло. Юрген это понимал. Он сделал свой выбор. Или судьба сделала выбор за него. Он — солдат немецкой армии. И — точка.
— Пошли, нечего рассиживаться, — хрипло сказал он.
Они прошли шагов тридцать, уперлись в сплошной каменный завал и повернули обратно.
— Тут должны быть еще ходы, — сказал Отто, — они уходят на несколько километров за границы крепости, в город и в лес. Так рассказывали, — добавил он. — Надо поискать!
Юрген на это никак не отреагировал, он молча шел вперед. Так что Отто принялся вновь травить армейские байки.
— В этих подземельях мало того что черт голову сломит, так тут еще и ведьмы водятся.
— О ведьмах поподробнее! — со смехом сказал Красавчик.
— Смеешься, а я сам видел, и товарищи мои видели, — загорячился Отто. — Мы ее звали «ведьмой с автоматом» или «кудлатой», если дело было к ночи. Волосы у нее были такие длинные, лохматые, вылитая ведьма, чего там говорить. Я вот думаю, что это она меня подстрелила. Она была снайпершей.
— Снайперша бы тебе яйца отстрелила, нужна ей была твоя задница, — вновь подначил его Красавчик.
— Ну, может быть, не снайперша, — согласился Отто, — но точно из женского батальона. Тут у них женский батальон стоял. По тому, как они дрались, все были ведьмами, одна другой лютее.
— Слышал, командир, — Красавчик игриво ткнул Юргена локтем в бок, — а они тут в крепости хорошо устроились, офицеры при женах, а для солдат — женский батальон. Нам бы так! Никакого пуффа не нужно! И все задарма!
Красавчику на женщин было наплевать. Есть — хорошо, нет — еще лучше. Он хотел лишь растормошить внезапно помрачневшего друга. Но Юрген, против своего обыкновения, не подхватил шутку, и Красавчик заткнулся.
— Но эта кудлатая дольше всех лютовала. Уж снег выпал, а она все стреляла. И никто не знает, куда она делась. Может быть, до сих пор где-нибудь здесь в подземелье скрывается. Вот так, — закончил Отто свой рассказ.
О чем думал Юрген? О том, что судил же им черт защищать «чужую» позицию. На «своей», тем более обустроенной собственными руками, каждую кочку знаешь. А на этой, сколько ни изучай, все на какие-то неожиданности напарываешься. На фронте только одна неожиданность бывает приятной — это когда твою часть в разгар боевых действий в тыл отводят. От всех других неожиданностей — одни неприятности. Конечно, для русских солдат, которые будут штурмовать крепость, она еще более неизвестна, чем им, но…
— Дома и стены помогают, — сказал в этот момент Брейтгаупт, вероятно, подводя итог рассказу Отто.
«Eignes Dach gibt Mut.»
Это сказал Брейтгаупт.
«Дом… — протянул про себя Юрген. — Это их дом, он придаст им силу и мужество. А мы здесь чужаки. И судил же черт защищать чужую позицию!» Мысли пошли на второй круг.
— Юрген, посвети! Вот сюда, на стену, — раздался голос Красавчика.
На стене была выцарапана надпись:
«Нас было трое, нам было трудно, но мы не пали духом. Мы идем в последний бой и умрем как герои. 23/VII-41».
Подписей не было.
— Их было трое, — сказал Юрген.
— Три товарища, — сказал Красавчик.
Брейтгаупт просто кивнул, он не тратил лишних слов. Отто Гартнер был среди них четвертым, он ничего не понял.
Юрген доложил капитану Росселю о результатах рекогносцировки. Формально они отправились в подземную экспедицию по его приказу. Им дали на нее восемь часов, освободив от учений. Но доложил Юрген не формально, а подробно и во всех деталях. Командир, какой бы он ни был, должен представлять истинное положение дел, ведь от его будущих приказов будет зависеть их жизнь. О том, какие приказы может отдавать капитан Россель на поле боя, Юрген хорошо знал. Приказы были убийственными и даже самоубийственными. Юргену это не нравилось. Зато нравилось командованию. Недаром недавно Россель получил еще одну звездочку на погоны. А их батальон отправился на переформирование и пополнение.