— Кого-то не удержала тропа богатырская, — говорили руссы. — Видать, много зла сотворил человек на земле, а одно злое дело тяжелее целой скалы... Глянь, вон еще один сорвался! За ним еще двое!

— Всяк свое находит. По делам и честь. Только у того след легкий, кто добро творил на земле!

— А мож и не наши это, а печенеги?

— Наши, не наши! Какая разница? Чистому небу злая доля претит. Вот оно и не приемлет носителей зла. Что-то нонче много звезд с неба пало?

— А сколько ратников схоронили мы? Пали вои русские за святое дело, а вон гляди ж ты — не всех держит тропа Перунова. Не все-ех!

— Н-да-а!..

Прогорали костры. Богатыри укладывались на ночлег.

Еще не кончено ратное дело: вон за рекой на стенах крепости мигают огни, словно волчьи глаза. Поутру опять сеча. И кто знает, скольких богатырей завтра уложат мечи хазарские на березовую постель.

Чей язык разнес эту весть, сказать трудно: хазары в крепости из уст в уста передавали страшную новость, что урус-аманат Ядре-беки колдун и чародей, коснувшись которого, человек умирает непонятной смертью.

— Маслюк-богатур долго корчился, потом превратился в муху и его унесло ветром, — шептал купец воину.

— А Гафур с воем растворился в воздухе! — отвечал воин купцу.

— Да-а! Видно, коназа Ядре охраняет сам Тенгри-хан, — говорили язычники.

Поэтому можно себе представить ужас, вселившийся в четырех воинов, которые были приставлены охранять «колдуна Ядре».

Настало утро. За стенами Саркела громом прокатился победный клик руссов, а стражи не обратили на это никакого внимания: у них от страха стучали зубы. В отличие от них воевода Ядрей провел ночь в спокойном сне, и вести о победе киевских дружин над туменами Сан-джар-тархана порадовался от души.

Каган-беки Асмид приказал доставить к нему заложника тотчас, как только взошло солнце. Посланный исполнить приказ усердно помолился аллаху, ибо после поражения своих за рекой еще больше уверился в магической силе «колдуна Ядре», тем более что он сам был свидетелем гибели Маслюка и Гафура. И хотя правда прямо противоречила вымыслу, посланный склонен был больше верить в небесный промысел, чем в раздражение кагана-беки, которое, как известно, стало причиной гибели богатуров-стражников.

А посему посланник Могучего с великой опаской и почтением вошел в юрту, где благоденствовал заложник.

— О-о мудрый коназ Ядре, — пропел хазарин подобострастно. — Каган-беки Асмид, — он даже не повеличал перед иноземцем своего владыку, — зовет тебя для разговора.

Воевода Ядрей привык во всех делах своих предугадывать события. Он подумал, что столь резкая перемена в поведении врагов прямо связана с победой князя Святослава над войском кагана. Подумал и намотал на ус. Когда знатный заложник шел через дворы Саркела, все хазары почтительно или со страхом отводили глаза в сторону. Многие кланялись. Это удивило Ядрея и заставило усомниться в правильности своего предположения, и за время пути к восточной угловой башне и на крутых ступенях ее воевода-купец стремительно соображал, что бы все это значило. И только в узком коридоре верхнего этажа он понял, в чем дело: при виде его воины-тургуды, телохранители кагана и простые богатуры старались вжаться в каменные стены, чтобы избежать прикосновения страшного колдуна, закрывали глаза, шептали заклятия:

— Ур-рыс-сшаман! Красный джинн! Иблис! — Ив зависимости от того, какую веру исповедовал хазарин, он призывал в защитники Тенгри-хана, Адоная, аллаха или Иисуса Христа.

Однако сам каган-беки не разделял мнения своих подданных или это мнение просто-напросто не дошло до его ушей. Встретил он заложника строго.

— Утро наступило, коназ Ядре! — заявил Асмид-каган без обиняков, минуя приветствия. — Я хочу знать твое слово. Говори! И думай о том, что язык твой — твоя жизнь или смерть!

— Што ж ты хочешь от меня, хакан-бек Козар-ский? — спросил воевода с той усмешкой, которой страшились его друзья и враги.

— Как, ты забыл наш вчерашний разговор? — вскипятился степной властелин.

— А-а, вчерашний, — зевнул Ядрей. — Так то же вчера было!

— Какая разница?

— Так вчарась ты над тьмой-тьмущей воев стоял, а нонче у тя их и четырех тысяч не наберется. Отселева и речь иная.

Беки стояли поодаль, опустив глаза. Только Амурат-хан сердито смотрел на ненавистного толстяка уруса, такого смешного и нестрашного с виду...

— Помоги мне выбраться из Саркела, и я озолочу тебя! Таково было мое предложение, — вынужден был напомнить каган-беки.

— Не-э, друже. Яз на то не согласный.

— Тогда ты умрешь!

— Все к тому придем, — равнодушно ответил Ядрей. — Яз нонче помру, а ты завтра! А мож, наоборот. Только знай, хакан-бек, Святослав-князь с живого кожу с тебя сдерет, коль яз погибну по твоей воле.

— Меня еще победить надо! — криво усмехнулся Асмид, хотя лицо его посерело от страха. — Сто тридцать лет стоит Саркел, и за это время ни один чужестранный воин не ступил в его ворота. Чем каган Святосляб счастливее других?