Более двух веков продолжалась упорная борьба за обладание плодоносной Таврией между Византией и хазарским каганатом. В середине десятого века греки готовы были торжествовать победу. Но тут явилась третья сила — Киевская Русь. Походы на Константинополь дружин Олега и Игоря потрясли империю. Однако эти свирепые властители Севера не смогли удержать за собой плоды скоротечных побед. Иное дело — нынешний князь Руси Святослав. Он был подобен орлу: смел, дерзок, стремителен, всесокрушающ и цепок. Все, что попадало в его когти, он держал мертвой хваткой. Скороходные и верткие ладьи руссов все чаще появлялись у берегов византийских владений в Крыму. Бородатые рослые воины прыгали с кораблей на сушу и, закрывшись огромными красными щитами, обрушивали на цветущее побережье безжалостную мощь тяжелых копий и длинных обоюдоострых мечей. Лилась кровь ромейская, горели поселения и хлебные нивы, а вместо птичьего щебетания в задымленном воздухе грозно и весело свистели тучи каленых стрел. Полыхал огонь, смрадом пахло. Вороны слетались на бранчливую тризну. Радовались черноперые разбойники — еды вдоволь. Плодилось воронье!

А с суши набегали орды хазар и печенегов. С трудом отбивался Херсонес. Отступиться же от благодатных земель в Крыму Константинополь не желал, ибо эта заморская колония давала Византии треть всего хлеба.

Патрикий Михаил, ловкий дипломат и интриган, должен был склонить к союзу с империей великого князя Руси, отвратить его военную мощь от ромейских владений в Таврии или с помощью руссов вытеснить с полуострова давних своих соперников — хазар. Зимой в тайной беседе Никифор Фока так и не смог дать вразумительного ответа русскому послу воеводе Асмуду, который изложил требование Святослава: не мешать Руси в борьбе с Хазарским каганатом. Сейчас посланник базилевса вез такое согласие. И еще: если удастся, то хитростью или посулами выторговать у северного соседа Таматарху и Керчь после их взятия в войне с Хазарией.

Патрикий Михаил был уверен в успехе своей миссии, ибо полагался не только на свой природный ум, но и на коварство, которое во все времена было основой дипломатии царьградского двора. Вот и сейчас императорский посол вез пять кентинариев [94] золота для подарков бек-ханам Печенегии, чтобы они двинули своих всадников на Русь. Если это случится, то царь скифов Сфендослав будет более сговорчив. Но печенегов не обмануть: они в простоте и свирепости своей ни в какие посулы не верят, а плату берут только вперед. Тяжкую миссию возложил император на своего посла, поэтому Михаил был хмур и задумчив.

Иногда патрикий смотрел сквозь узкое окно-бойницу на берег. С тех пор как кондура вошла в устье Днепра, ее по обоим берегам преследовали шайки печенегов. Иногда дикие всадники кричали что-то, призывая пристать к берегу. А когда корабль плыл дальше, они грозили длинными узкими мечами, и возмущенный крик степняков, несмотря на шум волны и скрип уключин, долетал до ушей греков. Патрикий приказал не обращать на них внимания. Тогда кочевники в ярости пускали стрелы, пытаясь попасть в кормчего. Стрелы чаще падали в воду, не долетая. Но иногда они с грохотом вонзались в борт. Если это случалось, тогда дюжие воины-катаф-ракты брали тяжелые луки. Греческие стрелы летели вдвое дальше печенежских и легко доставали врага. Кочевники с визгом и гиканьем поворачивали своих косматых низкорослых коней и растворялись в степи. Но проходило немного времени, и стремительные всадники снова возникали из знойного марева. И все повторялось сначала...

Кондура подходила к порогам. Греки решили переночевать на острове святого Лаврентия [95] — последнем приюте перед нижними днепровскими порогами. Но и тут оказались печенеги: трое дозорных, посланных на остров для разведки, едва не попали в засаду, одного из разведчиков ранили стрелой в грудь.

Патрикий приказал кормчему поставить корабль посредине реки, там, где до берегов было дальше всего, и выставить на ночь усиленную стражу.

При дымном свете смоляных факелов гребцам-невольникам принесли еду — рисовую кашу с оливковым маслом и куски ржаного хлеба. Звеня цепями, рабы жадно набросились на пищу. Хриплыми голосами требовали они воды и добавки. Воды им давали вдоволь, добавки — чуть-чуть и то потому, что завтра им предстояло перетаскивать корабль посуху, минуя пороги. Рабы бранились, грозили бунтом. Бич надсмотрщика не умолкал...

Но человек — везде человек! Как только наполнились желудки и спала первая усталость, кое-где вспыхнули разговоры. Невольники вспоминали родные очаги, далекие и недосягаемые, похвалялись былой боевой славой и кляли злую судьбу, заточившую их в цепи. Иные в воображении своем воспроизводили образы матерей, жен, детей: об этом не говорили, это держали в сердце. Говорили о другом.

— Меня в бою оглушили. Так в неволю угодил, — рассказывал огромный, заросший черной бородой, плешивый араб. — Ха-х! Но перед тем я семерых румов зарубил!

— Почему тебя, Назар-али, из плена не выкупят? — спросил кто-то из полумрака.

— Запросили много: тысячу динаров. Где взять столько золота? Я ведь не шейх и не халиф, и богатых родственников у меня нет. Вот и таскаю весло... — Помолчал и закончил со злобой: — Наверное, так до смерти будет. Но если аллах даст мне волю, сто румов зарублю! Завет себе дал!

— Сказал, — рассмеялся русоголовый гигант. — Я их руками давить буду без всякого завета. Тенгри-хан поможет мне в этом. Жаль, у печенегов нет лодок, а то бы я давно свободен был.

— А ты как в неволю попал, Уруслан? — спросил Назар-али своего соседа. — Ведь вы, урусы, с румами не воюете.

— По любви! — буркнул русс.

— Расскажи!

— А че рассказывать. Однажды, лет пять тому, в битве козарин меня булавой ошеломил. Да яз покачнулся только и срубил ворога мечом. Со зла пополам развалил. Дак то богатырь был, почти што как яз, и десницы могутной, а меня не осилил... А тут баба единым перстом загнала в железо. Яз ране мыслил, што силушка моя завсегда меня из беды выручит. На Крите-острове яз под стягом ромейского царя рубился. Было раз, мы впятером с утра до полудня держали в горном проходе всю агарянскую рать, покамест Никифор не обошел ее.