— Я… я…

Затем что-то случилось — что-то крохотное в этих набегавших друг на друга волнах. «Хватит», — сказал он и стянул ее с себя, освобождая от дальнейших усилий, после чего наконец лишился сознания.

Она целовала его в глаза. Он заморгал и открыл их.

— Ты вроде бы был в обмороке, — сказала она. — С тобой все в порядке? По-моему, у тебя был обморок.

Он глянул вниз. Все было в порядке. Он не сотворил никакой пакости.

— По-моему, у тебя был обморок, — снова сказала она. — Ох, я, кажется, опять сотворила какую-то пакость.

— Нет-нет, это было — божественно.

Провожая его, точнее, помогая добраться до лестницы (ему надо было посетить семинар по экземе), Николь удержала Гая напоследок и сказала:

— Знаешь, не надо было тебе останавливаться. Я была готова к тому, что ты можешь… тягуче умереть. (Она очень мило процитировала эти слова, хотя думала при этом, как славно она рассчитала время — и все прекратила тонким намеком своих зубов.) Я имею в виду иную тягучую смерть. Правда, я так хотела, чтобы ты выплеснулся, чтобы весь рот мне заполнил. Потому что теперь я ко всему готова. Я хочу, чтобы ты взял меня. Всю.

После этих слов она одарила его «Посулом великолепной ночи».

— Но прежде ты должен сделать всего лишь одну вещь.

— Что именно? Оставить свою жену? — спросил Гай, утирая влажный подбородок.

Она отпрянула от него. Попал пальцем в небо! Как ты можешь! Гай начал было извиняться за свое легкомыслие, когда она сказала:

— Да нет, конечно. Я не хочу, чтобы ты ее оставлял. За кого ты меня принимаешь? — И в этом ее вопросе не было никакого упрека, он весь был исполнен духом чисто исследовательского интереса. — Я не хочу, чтобы ты ее оставлял. Я лишь хочу, чтобы ты ей обо всем рассказал.

Кит, оставаясь в спальне, наслаждался свободой смаковать дым сигареты, честно им заработанной. Формально курение в спальне было запрещено, хотя Николь, заядлая курильщица, все время там курила. Теперь она стояла в дверях, скрестив на груди руки.

— Куртка, блин, хороша, — заметил Кит.

Она окинула его медленным оценивающим взглядом — словно завороженная, дюйм за дюймом с отвращением оглядела его целиком, от ступней (мелко подрагивающих, с красными подошвами) и до лица, которое казалось задумчивым, важным, едва ли не величавым.

— Эта куртка, Кит, выглядит на тебе великолепно. И ты в ней выглядишь великолепно.

— Благодарствую.

— Я, Кит, очень надеюсь, что тебя не испугает эта фигня с ТВ, — сказала она и заметила, что лицо его мгновенно осунулось. Язык Кита, казалось, пытался теперь вытолкнуть изо рта какие-то слова. — Разве не этого ты добивался? Разве не этого мы с тобой добивались? А, Кит?

— Но это, типа, вторжение в частную жизнь.

— Или переход на положение звезды… На ТВ, Кит, все неправда, как ты только что мог в этом убедиться. Или — не обязательно правда. Дорогой мой, ты должен выкинуть это из головы и все предоставить мне. Позволь мне представлять твои интересы. Я, Кит, тебя не подведу. Сам знаешь.

— Благодарствую. Ценю.

— Я сделала для тебя новую киношку. Но ты, в некотором смысле, одну уже видел. И, судя по твоему шаловливому выражению, успел уже — успел уже заняться любимым делом.

— Да, — растерянно сказал Кит, отводя глаза. — Уже успел.

Кит прошел по коридору и вышел через парадную дверь, насвистывая «Добро пожаловать в мой мир». На ходу ему случилось бросить взгляд на ее имя под звонком. 6: СИКС. Шесть. 6! — думал Кит. 3 на двойном!.. Какая мерзость. Наихудший вариант на двойном кольце. Никогда и близко к нему не подбирайся, если только тебя не угораздило выбить на двойном долбаные 12, а потом на двойном же еще и 6. Тьфу, пропасть!

Для любого игрока в дартс 3 на двойном — это ужас, кошмарный сон. Прямо как на дне вроде этого, в шесть часов, ты, типа, попадаешь именно туда. А если ты попадешь в 1, в 1 на двойном? Тяжко… Ну и дартс! Старушка Ник. 3 на двойном. 6. 6. 6. Отвратительно. Омерзительно. Ну и гадость…

Мимо него проковыляла, подстегивая себя самодельным хлыстиком, старуха с волосами, похожими на волокна кокосового ореха. Несколько мгновений Кит стоял там, слушая или, по крайней мере, слыша всхлипывания города, похожие на младенческий плач или собачий вой, на бессловесный, пред-словесный ответ наследникам миллениума, ожидающим своего наследства.

Водрузив на нос очки черепаховой оправы и облачившись в серый шелковый халат, Гай стоял на коленях, нависая над своим «Новаком»; длинная его спина была согнута, образуя совершенный полукруг, словно транспортир, а изящно очерченный нос был в нескольких дюймах от доски (эта замысловатая поза как будто облегчала боль в паху и помогала его сдавленному сердцу, которое все время очень его беспокоило): после шести ходов он сумел взять всего одну пешку и лишь наполовину надеялся продержаться до того, что принято называть миттельшпилем. Он хотел продержаться как можно дольше, потому что, когда он проиграет, ему придется идти к Хоуп, чтобы раскрыть ей всю правду.