– Тогда теплые тела в твоей лаборатории будут самонагреваться, порядок на письменных столах самонаводиться, приборы заработают без остановки и…

– …и без сбоев.

– Но тогда наступит конец света.

– Не совсем, но мир изрядно изменится.

Марсель зажмурился, потом открыл глаза и посмотрел на Давида.

– Продолжай!

– Для этого нужно несколько компонентов. Большое количество энергии, а ее способен выделять даже простенький реактор. Что-то вроде циклотрона. Мои четыре формулы… Поначалу результаты будут очень скромными. Как ты сказал: на одну лабораторию. Но впоследствии все пошло бы по прогрессирующей. Началось бы самопроизвольное развитие. Набирающее все большие обороты. Время бы… Это трудно описать… Время бы исчезло. Я могу объяснить это только математически.

Давид посмотрел на Марселя какими-то бесцветными глазами; тот непроизвольно отвел взгляд.

– Отменить Второе начало. Ты представляешь, что это может означать?

Где-то упал стакан и разбился, звук показался Давиду невероятно искаженным.

– Не хочу тебя обидеть, Давид, но все, о чем ты здесь говоришь, звучит довольно странно. Помнится, еще в школе тебя называли гением, а в четырнадцать лет ты изобрел этот чертов транзистор…

– Конденсатор…

– …Прекрасно, конденсатор, а как ты мне тогда в тунисской пустыне выдал, сколько на небе звезд, – ты же едва взглянул на него, старый трюк… Но вот это, теперь, по-моему, уже слишком! Даже для тебя.

Давид улыбнулся и заглянул в чашку. Черная жижа и коричневатая молочная слизь так и не перемешались, и он увидел дрожащее отражение своего лица. Осторожно взял чашку и отпил.

– Ну хорошо, – заключил Марсель. – В таком случае желаю тебе удачи! Во всем этом я все равно ничегошеньки не смыслю, я же тупой чинуха, который сидит в своем кабинете в ратуше. – Рука Марселя нервно дернулась, пепел отделился от сигареты и упал на стол, образовав между чашками серую горку. – Но советую тебе остерегаться, когда будешь говорить об этом! Честное слово, будь осторожен.

Марсель отодвинул стул и потушил сигарету. Потом наклонился вперед, облокотился обеими руками о стол и опустил голову.

– Тебе же хорошо известно, что в каждом университете мира, и этот не исключение, есть шкаф, где хранятся рукописи всяких сумасшедших, опровергающих теорию относительности или с великой теорией единства…

– Теорией великого объединения.

– Пусть так… другие выдумывают теорию великого объединения типов взаимодействий или еще какую-нибудь бредятину! Понимаешь?

– Да, – ответил Давид, – конечно. Получше тебя.

– Вот и славно. Мне нужно в контору. Я и так уже опоздал. Завтра мы подробнее…

Последние слова Марсель произнес уже на ходу. Кивнул Давиду, двустворчатые двери раскрылись и снова закрылись. Чашка с кофе так и осталась нетронутой.

Давид перевел взгляд на пепельницу. От недобитой сигареты еще поднимался вверх дымок: одинокая серая ниточка, словно проведенная карандашом линия на белом фоне окна. Давид подул, и через секунду ниточка искривилась, конец ее свернулся бесцветным клубком, медленно растворившимся в воздухе. Ниточка опять выпрямилась и неподвижно повисла. Бледнея, она постепенно угасла.

Еще утром Давид поинтересовался, когда принимает профессор Граувальд, чем немало удивил даже фрау Виммер: по собственному желанию к Граувальду никто не ходил. Давиду назначили аудиенцию. Сегодня в двенадцать. Значит, через час.

Он допил кофе, почувствовал легкое головокружение, встал и направился к выходу. Кто-то крикнул: «Привет!» Не будучи уверенным, что обращались к нему, Давид на всякий случай кивнул.

В коридоре он растерялся. Тот казался много длиннее обычного, четыре ребра стремительно сходились, перспектива едва заметно изменилась.

– Это ничего не значит! – тихо произнес Давид. Двое мужчин с портфелями в удивлении на него покосились.

– Нельзя волноваться. Очень важно сохранять спокойствие. Это понятно! – продолжал рассуждать Давид.

– Что вы сказали? – Фрау Эркель, преподаватель социологии, остановилась и посмотрела на него с подозрением.

– Простите?

– Я вас не поняла. О чем вы?

Давид отвернулся и побежал вверх по лестнице, звук его шагов глухо разносился по зданию, ступеньки потихоньку двигались навстречу, перила отвечали на прикосновение; на каждом этаже в окнах мелькало его собственное отражение, будто стоявшее на карауле. И вот долгожданный выход, дверь в кабинет.

– Все в порядке? – спросил Мор. – У тебя такой вид, словно ты всю ночь гулял.

Мор сидел, сцепив пальцы на затылке и положив ноги на стол. Давид, тяжело переводя дыхание, опустился на стул и осуждающе посмотрел на ботинки коллеги.

– Я провел ночь на скамейке в парке.

– Очень трогательно! – Мор поймал на себе взгляд Давида. – Извини! – Кряхтя, опустил ноги. – Сегодня было не просто сюда добраться, а? Тем более что главная улица перекрыта.

Давид взял листок бумаги и принялся рисовать фигуру в четырех плоскостях, попарно перекрещивающихся и образующих две прямые.