Я вышел и медленно двинулся в сторону заграждения: накануне я спал часа три, работал четырнадцать часов подряд и смертельно тревожился за Салму.

Я шел вперед и думал об отце. Главное — не вести себя как он. Не пугать их, не идти слишком быстро, не делать резких движений, не говорить по-арабски.

Когда я подошел к преграде на сто метров, солдаты направили на меня прожектор, пролаяли что-то между собой и приказали мне повернуть назад.

Я остановился.

Для пущей убедительности вышли четверо, схватились за оружие и снова приказали мне уходить.

— Я не хочу вам зла. Я пришел с девочкой, потому что мне нужны вы. Мне нужно показать ее вашим врачам. Меня прислали из диспансера. Прошу вас: это вопрос о жизни и смерти.

Используя свое университетское образование, я употребил все свое знание английского языка, надеясь поразить их правильностью синтаксиса и произношением.

Это их совсем не успокоило, а испугало окончательно. Они недоверчиво переглянулись, потом подозрительно уставились на меня.

Я несколько раз повторил им историю, умоляя поверить в мою искренность. При этом я осторожно продвигался вперед.

Вдруг один из них завопил:

— Осторожно, у него в руках бомба! Тревога!

Тут же я услышал, как передернули затвор.

— Нет! Не стреляйте! Это не бомба! Это моя племянница. Племянница!

— Положите груз на землю. Положите груз на землю и поднимите руки вверх.

— Это не груз, там девочка.

— Положите груз. Быстро положите груз, или я стреляю!

Нервозная обстановка делала их раздражительными. Я чувствовал, что сейчас они расстреляют нас с Салмой из автомата совсем как отца — просто по трусости или так, на всякий случай, какая разница?

Я осторожно положил Салму на асфальт — горящую в лихорадке, измученную, — она забылась тяжелым сном.

Затем, повинуясь приказу, я отошел на пять шагов.

Они подошли к подозрительному грузу, держа автоматы наперевес, встревоженные, недоверчивые, готовые разрядить в него обойму.

— Не цельтесь в мою племянницу, пожалуйста, не цельтесь в мою племянницу! — умолял я их из последних сил.

«Только бы она не пошевелилась, не застонала, не увидела их, только бы не очнулась и не поняла, что происходит вокруг», — думал я, стиснув зубы так, что выступила кровь.

Один из них, самый отважный, наклонился к свертку, потом осторожно отодвинул одеяло стволом автомата и открыл личико Салмы.

— Это девчонка! — крикнул он стоящим сзади.

Неужели этот кошмар наконец закончится?

Капитан ответил из-за прикрытия:

— Проверьте детектором!

Что? Что им теперь взбрело в голову?

Еще один солдат притащил что-то вроде стального пылесоса и поднял над ней.

— Не звенит! Чисто!

Тут я не выдержал и возразил:

— Нет, не все чисто! Это моя племянница! Она больна! Пожалуйста, мне нужны ваши врачи.

На мгновение они растерялись, заколебались.

Страх отступил, и до них наконец дошло то, что я объяснял им битых двадцать минут. Я снова начал всю историю, тщательно выбирая слова.

Они молчали.

Капитан в конце концов словно бы нехотя обронил:

— Проверьте и его тоже.

Взялись за меня, жестами приказав не двигаться, прощупали меня металлоискателем и еще раз обыскали вручную.

— В порядке.

— О'кей, пропустите.

Я наклонился к Салме, снова взял ее на руки, поцеловал в горячий висок и сказал ей по-арабски:

— Вот увидишь, невестушка, выкарабкаемся.

Она не ответила. Слышала ли она мои слова?

Какие-то люди доставили нас под конвоем в американскую зону. Казалось, мы не в Багдаде: это был совсем другой город внутри разрушенной столицы, город современный, нетронутый, освещенный, украшенный фонтанами и цветущими клумбами. Из некоторых окон доносилась томная музыка со слащавыми всхлипами скрипок, из другого окна звучал рок-н-ролл. Я, живший в разрушенном квартале и работавший в местах, где замерла жизнь, не мог себе такое даже представить.

Салма лежала не двигаясь. В свете фонарей, еще по дороге в госпиталь, мне показалось, что ее кожа приобрела какой-то странный оттенок, однако она еще дышала, в этом я был уверен.

В отделении «скорой помощи» меня встретил военный врач, он сделал солдатам знак возвращаться на свой пост и приказал мне положить Салму на кровать, застланную бумажной простыней.

Я дал ему осмотреть ее. Когда же у него вырвался вздох, я, чтобы обмануть свою тревогу и напомнить ему, что говорю по-английски, тихо спросил: